My daddy's got a...

Чонин все еще считает себя озабоченным подростком, но поделать ничего не может: дорвавшись до Чана, такого взрослого, опытного и сексуального, он буквально от него не отрывается. Сперва его, конечно, смущают предпочтения старшего: Чонин изначально готовится к пассивной роли сам, потому что со стороны Чан кажется каноничным таким альфа-самцом, любящим на досуге потрахивать сладких мальчиков. Чан признается, что понимает, что так выглядит, но просто не может не — рабочий имидж и все дела. — Ладно, думаю, было бы странно, если бы один шугар дэдди искал себе другого шугар дэдди, — с серьезным лицом кивает Чонин и взвизгивает, когда возмущенный Чан начинает его щекотать. — Хен, я же серьезно! Ты только представь!.. Чан отвешивает ему легкий подзатыльник, а потом невесомо чмокает в губы. — Сейчас доиграешься, — предупреждает он шутливо. — А что ты тогда сделаешь? — оживляется Чонин и показушно подмигивает. — М? Мне правда интересно, хе– ох! Чан с удовольствием ведется на поддразнивание, подхватывает его под бедра и опрокидывает на кровать. Чонин смеется — несмотря на то, что сейчас старший негромко рычит, вызывая мурашки по всему телу, совсем скоро именно он будет цепляться пальцами за простыню и заламывать брови. Чонин улыбается в предвкушении, послушно откидывает голову и приподнимает бедра, давая снять с себя джинсы вместе с бельем. Чан с оттяжкой целует его в губы, следом перемещается на шею и оставляет укус под кадыком. — Мне стоит начать бояться? — мурлычет Чонин, вплетая пальцы в его волосы и массируя кожу кругами. — М-м, — неоднозначно отзывается Чан, останавливаясь на ключицах, смотрит исподлобья и недвусмысленно облизывается. — Малыш разрешит своему папочке?.. «О, господи, — думает Чонин, и его рот расползается в каверзной улыбке. — Так вот какое у него сегодня настроение». — Даже не знаю, — тянет он игриво, и взгляд Чана завораживающе темнеет — так, как Чонину и хотелось. — Папочка обещает постараться? — Когда это он не старался, — бурчит Чан, но кивает. Чонин приподнимается на локтях, кладет одну руку на его шею и большим пальцем проводит по скуле, щеке и затем — по губам. Стоит пальцу скользнуть между них, Чан прикрывает глаза, прикусывает фалангу и громко выдыхает; в животе сворачивается узел возбуждения. — Пойдем повыше, — просит он, и Чонин отползает к изголовью, чтобы удобнее устроиться между подушек и вернуть руку на прежнее место. На мгновение он притягивает Чана к себе, глубоко и влажно целует и сам трепещет от того, как податливо отзывается старший на движения языка. — Недолго сегодня, папочка, — шепчет в самые губы. — Твой малыш хочет тебя не только так, хорошо? И разденься, так тебе больше идет. У Чана дергается кадык. Глубоко вдыхая, он стекает с кровати и снимает с себя домашнюю одежду — водолазку с невысоким горлом и свободные штаны из трикотажа. И так он правда нравится Чонину намного больше, как бы он Чана не любил. Потому что у Чана татуировки. Он возвращается на кровать и, еще раз вскинув на Чонина взгляд, льнет ближе. Чан почти ложится на живот, только на локтях придерживается и обдает горячим дыханием член, который сразу же заинтересованно дергается. Чонин запоздало вспоминает, что остался в футболке, но это его не особо волнует: он вплетает пальцы в волосы хена, мягко массирует и, едва касаясь кожи, ведет ниже, к шее. Чан откидывает голову в бок, зная, как Чонин любит насладиться этим видом, и пару раз лениво проводит языком у основания его члена. По его спине расползается черными вьющимися линиями множество змей. Чонин оглаживает кончиком ногтя хвост одной из них, чуть заходящий на плечо, пока Чан приподнимается и играется с его головкой. Чонин скользит дальше, ближе к центру — на лопатках змеи переплетаются телами, образуя тесно сплетенный клубок, и несдержанно стонет — Чан задевает языком уздечку. Змеи выглядят опасно и гордо, и Чонин бы честно подумал, что старший — какой-нибудь влиятельный мафиози, а это — знак его клана, но в реальности все намного прозаичней: татуировки — след от бурной молодости, многочисленных споров и «слабо». Чан рассказывал об этом со стыдом за свое прошлое, а потом, когда Чонин в порывах начал зацеловывать его спину, как-то быстро изменил свое мнение. Чан, как и обещал, старается, и через несколько минут Чонин уже пытается свести ноги и мягко отпихнуть его, чтобы не кончить слишком близко. Старший все знает и ухмыляется понимающе, на что Чонин только фыркает и бурчит: — Папочка перестарался, — и скалится ровными зубами. Теперь его очередь, и Чан, благодушно настроенный, сам заваливается на спину, доверчиво подставляя торс и шею. Чонин устраивается на его бедрах, проезжаясь своим стояком по чужому, и возвращается к манящему телу. Грудь и живот у Чана чистые, на удивление, зато руки тоже изборождены тату-машинкой; правая — и вовсе целый рукав. Чонин любит разглядывать десятки маленьких рисунков, сплетающихся в общую картину, и не обходит их и сегодня: пальцами перекатывая затвердевшие соски, стремительно наклоняется и языком проходится по тонкой ленте с надписью на латинском, обвивающей бицепс. — Ты больше любишь меня или их? — смеется Чан, когда Чонин спускается от плеча к самым кончикам пальцев. — Малыш, ты упрекал меня в усердии, а сам даже не собираешься помочь своему папочке. — Папочка может подождать, — отмахивается Чонин, но вопреки своим словам подтягивается наверх и вновь встречается своими губами с другими, жесткими и обветренными. — Как ты хочешь?.. Чан безмолвно дергает плечом, и Чонин понимает — слезает с его колен, чтобы старший тут же перевернулся, уткнувшись лицом в подушку и выставив зад. Он удивленно оглаживает оказавшиеся перед носом ягодицы и тянется выше, с трудом обходя змеиный клубок. — Почему так? — интересуется Чонин, глазами разыскивая смазку. Обнаружив ее, нетерпеливо щелкает крышкой и давит прозрачную жидкость на пальцы. — Ты же не успокоишься, если не увидишь их, малыш, — Чан поводит лопатками, отчего кажется, что змеи приходят в движение, и Чонин, улыбнувшись, благодарно прикасается к этому месту губами. — Папочка так хорошо меня знает. Чанов член дергается, когда Чонин отработанным движением приставляет пальцы ко входу. Дома Чан всегда чист для него и немного растянут; не признается, но тоже всегда не против секса. За долгое время после окончания бурного студенчества он истосковался по близости в том смысле, который ему был нужен, потому что никто не воспринимал горячего татуированного качка как ведомого, а не ведущего, даже такие же горячие татуированные качки, поэтому Чонин всеми уголками души и тела чувствует, как старший ценит и лелеет его. Он проталкивает сразу два пальца, но неглубоко: кружит по кромке сжимающихся мышц, чем вынуждает Чана недовольно податься назад, и только потом проникает до последней фаланги. Пальцы у Чонина длинные и гибкие — сказываются годы игры на фортепиано, а еще он замечательно научился находить простату, поэтому Чан не отказывает себе в удовольствии уткнуться лицом в наволочку и глухо, но громко застонать. Чонин наваливается на его спину, как это любит хен, а сам украдкой прикусывает кожу на позвоночнике — не до следов, но ощутимо, потому что Чана, сколько бы он не отрицал, тут же перетряхивает. — Малыш, — тянет он низко и соблазнительно, и Чонин, успевший запустить еще два пальца, понимает намек. Он пристраивает свой член рядом со сжимающейся дырочкой и пару раз, дразня, проводит поверх нее, прежде чем полноценно толкнуться. Чан стонет протяжно, и даже подушка уже не спасает. Обычно он не особо громкий в процессе, но в начале и в конце его всегда развозит до пятен перед глазами и трясущихся коленей. Чонин часто пользуется этим, потому что такой хен — податливый хен и может, например, неосознанно облизать подсунутые к губам пальцы, высовывая язык и растягивая между ними слюну. Сейчас он, правда, не хочет этого делать — Чан, привыкший на работе контролировать все и вся, по привычке контролирует и постель, поэтому и так позволяет ему многое сегодня. — Малыш, быстрее, — просит хен неразборчиво, но Чонин улавливает и послушно увеличивает темп, стараясь не изменить угол — кажется, он проезжает по простате, потому что вздохи становятся чаще и громче. Чан хватается рукой за простыни и красиво изгибается в пояснице. Чонин жалеет, что недостаточно гибок для того, чтобы наклониться и прижаться к ней губами, но вместо этого опускает на змеиные головы пальцы, легко царапая. Чан снова стонет, и это становится знаком, что он близко; Чонин тоже наконец-то выдыхает и почти перестает сдерживать накатывающий оргазм. — Папочка, когда ты хочешь кончить? — спрашивает он, дыша натужно и крепче вцепляясь свободной рукой в ярко-красную от шлепков ягодицу. — Сейчас, — бездумно откликается Чан, и Чонин проворно пробирается пальцами к его до сих пор не тронутому члену. Хватает нескольких движений, чтобы Чан, хрипло застонав, излился ему в ладонь. Он тут же расслабляется, давая понять, что продолжать не намерен, и когда Чонин выходит, то переворачивается на спину и лениво ему додрачивает, разрешая испачкать свой живот. Чонин дышит тяжело, но находит силы, чтобы доползти до тумбочки, вернуться обратно и прибрать устроенный беспорядок. Чан благодарно улыбается и притягивает его к себе под бок, чтобы поцеловать сначала в губы, а потом в макушку, когда Чонин устраивается у него на груди. За окном темнеет — это зима и все те же каникулы, которые на деле превратились в чередующиеся марафоны секса и учебы (о, Чонин приходит в ужас, когда Чан с премилой улыбочкой представляет ему специально нанятого репетитора — Чанбина). Чонин засыпает быстро, засопев и трогательно поджав под себя ноги. Чан смотрит на него с нескрываемой нежностью. Он искал человека, готового отдать ему свою любовь, и нашел, но как-то не учел, что захочет отдать свою любовь в ответ. Чан не жалеет нисколько — в его сердце было достаточно места. Теперь оно занято прочно и, он надеется, навсегда.