Переходя Рубикон

A thing of beauty — I know Will never fade away What you did to me — I know Said what you had to say But a thing of beauty Will never fade away

***

— Ну, вот, я тебя оставляю. Подумай, — легко улыбается Мисти, — крепись духом, дорогая, приведи всё в порядок.       Её улыбка ничуть не вселяет уверенности, Ви, скорее, ещё больше размазывает по стенке морально. Мисти обезоруживает в своем милосердии, смотрит так, что хочется зарыться носом в ее потрепанный свитер, вдохнуть запах благовоний из «Эзотерики» и просидеть так очень, очень долго. Пока дрожь не пройдёт. Но Ви заставляет себя стоять на месте, держаться, во что бы то ни стало держаться, ведь конец её долгого пути не за горами — она чувствует это где-то глубоко внутри себя. И от этого становится немного жаль.       Мисти, слабо улыбнувшись ещё раз, оставляет Ви наедине с её собственными мыслями. Ну, почти наедине — энграмма в голове наёмницы никуда не пропадёт, по крайней мере в ближайшее время. И не то что бы Ви против — совсем нет, сейчас она была благодарна даже пустым разговорам ни о чём, лишь бы заглушить звонкое эхо тревоги внутри. Она садится на стул, расслабляет спину — её легкие наполняются тяжелым городским воздухом, пропитанным химикатами. Потом зажмуривается и дышит полной грудью, стараясь поймать ускользающий покой. Но реальность не даёт на это ни малейшего шанса — Джонни так и не появляется. Видимо, тоже решает дать ей время «подумать» и «привести мысли в порядок». Ви фыркает.       Она не очень любит рефлексировать, потому что каждый раз всё сводится к одному и тому же — осознанию того, насколько велик этот город, погрязший в болоте ненависти, тщеславия и продажности, и как ничтожна её жизнь по сравнению с его вековыми устоями.       Тут много мусора и пахнет смогом. Впереди — плотные вертикали небоскрёбов, подёрнутые неоновыми кислотными пятнами, бесконечные улицы и ветер. Казалось бы, красивая, мечтательная картинка. Перед твоими ногами развернулся город будущего, но… Нет, так может показаться только на первый взгляд. Весь Найт-Сити — бесконечное долговое рабство. И обязан ты только потому, что ты здесь, и ещё существуешь. Джонни был прав, когда говорил, что с его времён тут ничего не изменилось. А Ви понимает, что даже пройдя такой большой путь, она не чувствует, что поменялась сама. Всё так же отчаянно хочет доказать, что она достойна быть на верхушке этой пирамиды, желает попасть в «Высшую Лигу», как говорил когда-то Джеки.       Его имя на душе Ви вырезано острым ножом и кровит, как заново содранная рана. И ничто не сможет её залатать, кроме времени. А у неё не так уж много осталось в запасе.       Наёмница в какой-то момент глубоко погружается в свои мысли. Ей ведь часто приходил в голову один и тот же вопрос. Например, когда Джонни упрямо просил её выкурить — последнюю, блять, ну, Ви, тебе жалко что ли!— сигарету, когда железистый привкус крови во рту стал чем-то привычным, или пули свистели совсем рядом, мимо затылка, а в ушах звенели выстрел из мелкокалиберного пистолета и холодное «Ничего личного, Ви». Когда это всё закончится?       Она думала, что прошла уже все круги Ада, а недавно выяснилось, что дьявол в лице Арасаки не хочет заканчивать партию. Котёл для Ви уже готов, костёр под ним разгорелся, а часы почти оттикали своё до финального хода. И у них с Джонни остаётся слишком мало времени на то, чтобы сделать верный шаг и не свариться заживо. Эта мысль заставляет Ви выдавить из себя горькую усмешку. Она всё-таки закуривает, позволяя дыму разлиться по лёгким. Это несколько помогает вернуться обратно в реальность из тумана мыслей в собственной голове.       Её всё ещё окружает чувство невозможности предугадать будущее, даже хотя бы заглянуть в завтрашний день. Никто не знает, как ляжет карта и сколько прольётся крови — её собственной или чужой. Остаётся лишь мучиться от неведения, строить планы (один сумасброднее другого) и ждать.       Когда девушка открывает глаза после очередной затяжки, Джонни уже здесь — он всегда здесь — сидит на самом краю крыши и смотрит вниз. Глаза — за темными очками, не разглядеть и не понять, что он там себе думает. Джонни непредсказуем в своих мыслях, но ещё чувства, эмоции, ощущения… Ви знает их, потому что они часть неё. Это работает как грёбанный бумеранг: иногда девушка просыпается от ночных кошмаров, в которых её горло сдавливает тяжелая механическая рука Адама Смэшера. Иногда в её снах рядом взрывается граната и левую руку обжигает горячей болью. Когда она говорит об этом конструкту, тот качает головой и складывает на груди руки: «Я тоже вижу в своих снах твою жизнь. И мне жаль, что моё прошлое преследует тебя».       Ви затягивается, выпускает дым, серыми клубами исчезающий в воздухе, снова прикрывает глаза и говорит: — Помнишь, тогда, после Хелльмана… Я спросила тебя, замечу ли изменения?       Ви говорит с небольшими паузами, и Джонни внимательно её слушает: понимает, ей трудно подобрать слова. В горле горчит от подступающего кома — тяжело, вязко, голос хриплый; глаза щиплет слегка. Под сердцем будто горячий кусок металла, жгущий нутро. Девушка выдыхает табачный дым и продолжает: — Вчера я проснулась и вспомнила, что Грей Хэтс выиграли матч у Сантьяго Ройал со счетом 2:0, и что в пиццерии Дейзи всегда пахла цветочными духами. Я ни разу не смотрела футбол, а забегаловка закрылась ещё в двадцать девятом. Я родилась в сорок шестом, Джонни. И мне как-то не по себе. Знаешь ли.       Ви прекрасно знает, что не время поджимать хвост, но… Всё, что с ней происходило в Найт-Сити за последнее время и продолжается до сих пор — как таблетка с замедленным эффектом действия. События давно закончились, а она чувствует их только сейчас. И ощущает слишком много. — У тебя под сердцем что-то, — всё-таки решает сказать мужчина, — вот здесь. Ты успокойся, правда, а то обнулишься ещё. А нам дела делать.       Кривая ухмылка искажает красивые черты её лица, и она шумно выдыхает. Тревога снова прокатывается по телу неприятной волной при одной только мысли о том, что происходит. Это же, чёрт подери, невозможно. Необъяснимо, иррационально — и потому так страшно. Нет ведь ничего такого позорного в том, чтобы бояться умереть? Струсить, отказаться от всего, сойти с пути? Позволить себе отойти на задний план? Усомниться?       Сильверхенд, кажется, её насквозь видит — настолько они спелись за это время, и потому Ви не вздрагивает, когда энграмма внезапно оказывается рядом и присаживается на корточки у её ног. Джонни ощущает сомнение, исходящее от девушки, как будто оно физически осязаемо, и осторожно протягивает ей руку. — Возможно, завтра Джонни Сильверхенд погибнет под руинами Арасаки во второй раз. — произносит девушка, осмелившись взглянуть мужчине в глаза, — а может, я захлебнусь в собственной крови. Или мы оба умрём. Хуй его знает, Джонни, я уже ни в чём не уверена.       Ладонь рокера мягко касается её дрожащих пальцев, плотно сжатых в кулаки, и Ви всё-таки всхлипывает. Джонни держит её руки, не отпускает, гладит большим пальцем тонкие запястья в успокаивающем жесте. Плачет Ви, но его собственных ощущений — через край. Пусть он и скопированное на чип сознание, но это чувство… Благодаря ему, щемит в груди от одного лишь взгляда на Ви. Хочется стереть эти непрошеные слёзы с её щёк, взять её ладонь в свою и увезти нахрен из этого города, подальше от гнили Арасаки и корпоратов. Её хочется… защищать. — Не давай-ка по тормозам раньше времени, — просит мужчина. — Случиться может всякое — это правда, а вот сопли распускать и ожидать худшего результата событий — дерьмовый вариант. Уже проверено на мне. — Типа, мысли материальны? — предполагает Ви, и рокербой сразу откликается, в своей манере — саркастично. — Гляди-ка, потрясающие дедуктивные способности, котелок-то ещё варит. Не всё потеряно.       Мужчина щелкает её по лбу, но касание будто невесомо — не ощущается почти. Только фантомно, как если бы кожи касался ветер. Ви прижимается к его ладони рукой и ощущает тепло. Лицо чуть-чуть покалывает, будто крошечные электрические разряды пробегают по её коже. — Поверить не могу, что всё это реально, — произносит она. — мне прострелили башку, и я выжила. А завтра я, блять, нападаю на Арасаку. Что дальше? Поджарю им задницы атомной бомбой? — Как вариант, — кивает Джонни, и Ви бросает ему настороженный взгляд, — а что? После всего дерьма, что они сделали, это будет более чем заслуженно. И не говори мне, блять, что это не так. Потому что я знаю, что я прав. Девушка в ответ кивает и поднимает голову к небу, как будто это может помочь ей собраться с мыслями. — Просто хочу, чтобы то, чем пожертвовали близкие мне люди, не было отдано зря.       Джонни сразу понимает, чью смерть она имеет в виду, кивает в ответ, опускает руку на плечо и придвигается ближе. Он ощущает себя бесполезным пустословом. Если бы он мог что-то сделать для неё, он бы не медлил ни секунды. Если понадобилось бы снова подорвать Арасаку — ради неё, — он бы подорвал. Сильверхенд сжимает до боли зубы: он уже был на войне. Да если уж на то пошло, то вся его грёбанная жизнь — это война. Он терял друзей, семью, себя, а для Ви это всё — впервые. Она — боец, это правда, но не воин. И если для самого мужчины видеть повсюду смерть и предательство привычно, то для неё — это ад на земле. И она очень хочет, чтобы эта преисподняя позабылась, как страшный сон. Джонни не выдерживает — срывается с места, ходит кругами. Нервничает. Материализует из помех и пикселей сигарету — словно она может вселить в него ясность. — Дерьмо случается, Ви, — произносит он, — потому что это — жизнь. Хэппи-энды с принцами бывают только в сказках. Но ты и сама это понимаешь. Блять… Послушай меня. Мы прошли с тобой огонь и воду, и ты всегда шла вперёд, как бы трудно ни было. Другой на твоём месте лёг и поднял бы кверху лапки, а ты, — Джонни всё-таки не может сдержать себя в руках и хватает девушку за плечи, — ты сражаешься. Ты диктуешь этому сраному городу свои правила. И останавливаться сейчас нельзя. — Как поэтично, — хмыкает девушка в ответ, но в её голосе Джонни всё ещё слышит каплю отчаяния. — Не привыкай, — шутливо наклоняет голову мужчина, тряхнув смоляными волосами, — я сегодня просто добрый. Завтра вот буду злее чёрта. Увидишь. Вернусь в своё нормальное состояние ненависти ко всему миру. Я… Надеюсь, ты меня услышала, Ви. Потому что повторять я не хочу. Ви смеётся в ответ, чуть откинув голову, и едва может сдерживать слёзы в глазах. — Знаешь, ты был абсолютным говнюком с самого начала, — признается она, и мужчина почему-то совсем не удивляется этим словам, — грозил то убить меня, то спиздить тело и жить в нём. Помнишь, ты спросил меня, поймаю ли я за тебя пулю?.. Всё в силе. Полторы недели назад я была бы счастлива избавиться от тебя навсегда, а сейчас понимаю, что стать тобой… Ну, не худшая участь. Сильверхенда как будто обухом по голове ударили. По глазам видно — растерян, удивлён, немного сбит с толку. — Ви… — зовёт он. — ты же не собираешься… — Я всё обдумала, — твёрдо отвечает девушка, — и приняла взвешенное решение.       Джонни чувствует, как оцепенение сковывает его тело. И ощущение это настолько реально, что он не сразу находит, что сказать. Но Ви не торопит его, терпеливо ждёт реакции. Взгляд мужчины блуждает по округе, и он упрямо не хочет встречаться глазами с девушкой. Ну что за ребячество? Разве он только что не говорил про поднятые кверху лапки и борьбу за жизнь?! А теперь Ви хочет сдаться, отдать ему своё тело, потому что это самый простой вариант? Джонни выдыхает сквозь зубы, чудом заставляя себя говорить спокойно: — Ты поэтому так боялась? Думала, так ли поступаешь? Ви поджимает губы и смотрит куда угодно, но не Сильверхенду в глаза. Она, вероятно, ожидала, что мужчина вскочит с места, станет сыпать упреками и угрозами, а не спокойно задаст ей вопрос и попадёт прямо в точку. Девушка выкручивает свои пальцы, — у неё никогда не получалось скрыть, что она нервничает — и Джонни снова сжимает её руки. — Чёрт, Ви, это неправильно, — говорит мужчина, — я не это имел в виду.       Её пальцы ласково касаются небритой щеки, а во взгляде — столько понимания и надежды, сколько Джонни не видел ни в одном человеке за всю свою жизнь. Ви снимает его очки, смотрит в глаза и переводит взгляд на губы. И в какой-то момент становится ещё ближе. — Я знаю, — на грани слышимости. — Но это моё решение.       Поцелуй между энграммой и человеком не похож на настоящий, но Ви не жалеет о своём решении — осторожно касается губ мужчины своими. Сердце ухает вниз, как если бы она сорвалась в пропасть, бьётся о рёбра невыносимо сильно, и кажется, будто все системы разом дали сбой, а хромированные импланты под кожей — раскалились, как магма. Ей бы так сильно хотелось остаться, не терять надежду на счастливый конец, но… Буквально несколько ярких секунд — и всё заканчивается. Они отстраняются друг от друга, и оба с неловкостью потупляют взгляды. Ви чувствует, как адреналин в её крови заставляет сердце биться ещё чаще, сильнее, и как румянец красит её бледные щёки. — Я тебя чувствую, — дрожащим голосом говорит она, и это звучит интимнее самых страстных признаний в любви, — как такое возможно, что я тебя чувствую?.. — Мы связаны, — говорит мужчина с хрипотцой в голосе, от которой по спине девушки бегут мурашки, — ты меня чувствуешь, я тебя. Честно — в жизни не ощущал себя лучше, чем сейчас. Всего этого так много и так мало одновременно, что слёзы снова наполняют её глаза. Ви так плакала в последний раз, когда потеряла Джеки. А завтра она, скорее всего лишится и Джонни. Вот так.       Конец света по-прежнему не случился, Арасака продолжает губить людские души, Земля крутится вокруг Солнца, а Ви питает чувства к энграмме столетнего рокера. И чувствует себя абсолютно на своём месте — как кусочек паззла, дополняющий недостающую часть картины.       Ви обнимает его так крепко, словно они видятся в последний раз, вжимается лицом в хромированное плечо и позволяет себе быть слабой ещё немного. Он не отпускает её, пока она не успокоится окончательно, и пока ночной холод не заставляет её кожу покрыться мурашками. — Я здесь, — говорит Сильверхенд, и девушка чувствует, как мягко и осторожно мужчина проводит рукой по её волосам, — что бы ты ни решила.       Он просто пропадает в какой-то момент, растворяясь в воздухе полосами помех и оставляя за собой последнее слово. Всё должно ощущаться, как горькое послевкусие, но на душе у Ви — впервые за долгое время — наступает умиротворение. Оно, как сладкая патока, разливается по телу, теснит жгучую тревогу и заполняет собой всё ещё быстро пульсирующее сердце.       Ви поднимается, и ноги дрожат — то ли от переизбытка чувств, то ли от холода. Она едва ли может спуститься по лестнице, не споткнувшись. В голове — поток мыслей, и каждая из них ускользает от неё прежде, чем она успевает ухватиться.       Внизу, в клинике, запах лекарств перебивает аромат чего-то сладкого, и Мисти как раз открывает коробку.       Мисти вскидывает голову, её взгляд теплеет всегда, когда она видит Ви. — Ты как раз вовремя, нам доставили пончики. Вик был против, у него, видите ли, фигура, но я настояла. Нам всем нужно немного успокоиться, не так ли?       Мисти быстро убегает, а Вик в своей манере, по-стариковски что-то ворчит, невесть откуда достает чашки и жестом приглашает Ви к импровизированному столу. Мисти несет с собой из «Эзотерики» дымящийся чайник и наполняет кружки зеленоватым, но приятно и пряно пахнущим чаем, и у Ви кружится голова, когда она вдыхает травяной аромат. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется Виктор, и в его голосе девушка замечает проскользнувшее беспокойство.       Она отвечает не сразу: делает глоток чая, обжигая язык горячей водой, отставляет чашку в сторону и крепко задумывается, словно определяя для себя что-то важное. — Ви? — Я в порядке. Чувствую себя… В безопасности.       Остаток вечера они проводят вместе: пончики заканчиваются подозрительно быстро (особенно те, что с синей глазурью), чай, оказывается, потрясающе расслабляет, а матч между Сантьяго Ройал и Грэй Хэтс оказывается таким увлекательным, что на десятой минуте Ви засыпает, убаюканная задорным голосом спортивного комментатора.       Уже в Микоши Альт Каннингем ведёт её за Чёрный заслон, и тогда Ви понимает, что всё сделала правильно.