1977

Хижина жалобно скрипела гнилыми половицами, пока мужчина мерил ее шагами взад-вперед. Мыши, посмевшие высунуть носы из своих норок и дырок в полу, поспешно прятались обратно, хозяин дома только закатывал глаза. — Ты просто мерзкий, жалкий!.. Посуда на не очень хорошо прикрученных полках дребезжала и звенела, жалуясь, словно живая, на беспорядок, прозрачные светлые шторы на окнах колыхались, будто бы по комнате носился сквозняк, а не пахнущий травяным чаем друид. — О, дорогой, у тебя закончились эпитеты! В окна бился дождь крупными каплями, и от этого звука голова трещала по швам. Табурет, на котором сидел «мерзкий и жалкий», жалобно скрипнул-взвизгнул, накренился опасно, а его хозяин только ноги под себя поджал. Смотрел на незваного гостя отстранённо и без интереса почти, будто его мысли были заняты совершенно другим. Чем-то, что для него намного важнее даже присутствия самого неприятного человека в своем собственном доме. Хотя, едва ли Саша человек, да и едва ли он Дане самый страшный враг. Это Кикир придумал им какую-то вражду, и теперь сам в нее играет, а Даня так, мимо проходил. Мимо всего. Ему, на самом деле, этот леший с комплексом божества совершенно не интересен, хотя глазки у того забавные, в темноте зеленым светятся, и рожками при желании можно кого-нибудь заколоть. Но это все просто красивая упаковка. У Дани и самого рога имеются, едва ли хуже Сашиных, но маг ими хотя бы небо не желает цеплять, живет себе, а Кикир приходит вот и скандалы закатывает. С накидки Саши на половицы насыпался мох, засохшие липовые листики, из его непослушных волос торчали веточки, потому что, проходя под деревьями, он неизбежно цеплял их головой, и в завитках кудрей прятались отдельные цветы ромашки. Подушечки его пальцев пожелтели от сока чистотела. И даже со всем этим он выглядел угрожающе, смотря на «Царя» как на врага, каковым тот, впрочем, для него и являлся. Не то чтобы Кикир, хозяин и хранитель леса под горой и всех там живущих, спешил наживать себе недоброжелателей, но Даня как-то изначально, в самый первый день их знакомства, повел себя как мудак неприятный, и Саше сразу показалось, что они не подружатся. Их познакомил Ваня Рудбой, местный городской сумасшедший и, по совместительству, хозяин бара в городе, где завели традицию маги, колдуны, всякая другая нечисть и прочие твари, пить часто и много, в основном с них бар и имел прибыль. Саша вот Рудбоя сумасшедшим не считал, например. Смертные люди, конечно, от Вани шарахались, видимо чувствовали, что с ним тоже что-то «не так», а если люди встречаются с чем-то им неизвестным — они пугаются и стараются всеми своими силами себя от этой неизвестности оградить. Признаться честно, вообще никто не знал, что этот Ваня такое. Он никогда о себе особо не рассказывал, ходил весь такой совсем не загадочный, но молчаливый, хотя никто и не расспрашивал особо. Светил татухами разномастными, что, кажется, меняли цвета под его настроение, запоминал истории приходящих и уходящих, любил водку и ведьм блондинок. И с Даней он дружил давно и крепко, так что некоторые подозревали, что они одного поля ягоды. Точнее, одного ада дети. Но об этом спрашивать побаивались, а тем, кто не боялся — было все равно. В общем, когда Саша впервые спустился в город, Ваня и познакомил его с «Царем». Вслед за Кикиром пришли и другие обитатели леса, но тем Город и люди совсем не нравились. Дриады же вообще лес покидать не могли, а Паше не по душе были людные, шумные места. Но эльф иногда приходил к Ване под утро, когда его бар уже пустовал, и болтался там до рассвета, слушая очередные недовольные россказни Рудбоя об одном из своих недалеких клиентов. И каждый раз это о разных людях. Саша с Даней в их первый вечер знакомства чуть не сцепились, потому что недо-демон был и остается острым на язык, а у Кикира под синькой обострялось чувство справедливости. И потом, когда они встречались в Городе или у Вани, они всегда находили повод для перепалки, и пока кто-нибудь не разнимал их — они сжирали друг другу мозги. Всех вокруг это веселило, разумеется, пока весь этот балаган не переходил рамки разумного. А вот сейчас смешно не было. Потому что этот дождь, слякоть, мутная тьма, разросшиеся болота, вышедшее из берегов озеро — все Даниных рук дело. Саша был в этом уверен. Ну, точнее, во всем виноваты какие-нибудь потусторонние силы, которыми тот без зазрения совести пользуется и насылает беды теперь не только на смертных, но и на них. На тех, с кем, казалось бы, должен держаться вместе. Хотя, Даня не выглядел и не являлся существом, нуждающимся в стаде, чтобы выжить. — Ты что, правда думаешь, что мне подвластны духи погоды? — Даня усмехается, оголяет белые зубы, головой качает, — наверняка они просто ведут очередной бесконечный спор… ну или ты им просто не нравишься. Саша зло сверкает зелеными болотами глаз. — Или это тебе твои вороны нашептали, мол, я снова кого-то вызвал? Саша бровь пушистую выгибает, руки складывает на груди, нервно притопывает ногой. — А ты вызывал? Раскаты грома не стихают, молнии всё сверкают за окном, стекло нервно дребезжит, белые потрескавшиеся оконные рамы пропускают нарастающий ветер. Даня ежится, прячет руки с черными, будто выпачканными в саже пальцами в рукава вязаного кардигана, на вид потрепанного жизнью и шевелит пальцами на ногах. Хмурит густые темные брови и отвечать не собирается. В конце концов, он не должен перед кем-то отчитываться. Страстью к призывам демонов или к воскрешению мертвых он не страдал, зачем кого-то вызывать если можно просто попросить, без всяких там подручных средств типа зеркал или свечей, потому что понятно, что вся эта атрибутика просто блажь, ведь Даня и без магии каждый день видит в зеркале разных людей. В общем, он, конечно, кое-кого вызывал пару недель назад, как раз в полную луну, но это было простым развлечением, как гадания на рождество — всем понятно, что это какая-то лажа, и никто не придет, но все равно страшновато и весело. Так вот и Даня развлекался как мог, вряд ли же тот дух, которого он вызвал прям таки решит утопить их долину в отместку за свое пробуждение. — Ты какой-то нервный в последнее время, может тебе стоит попробовать расслабиться? — из последних сил ехидничает Даня, наконец поднимаясь со своей жердочки, — пожуй ромашку, возьми отпуск. Он огибает искрящего густой, вкусной, абсолютно чистой злобной энергией Кикира и принимается методично подпихивать вату между рамой и стеклом, чтобы сквозняк не так морозил его. Гость вот его босой даже, и явно на холод не жалуется, ну или умело скрывает дрожь, а сам маг не так привычен к заморозкам, хотя и понимал, что в этот раз виноват сам. Вата не помогает, в хижине все так же холодно, а Саша, кажется, решил пройтись по скромной обители мага и, может быть, что-нибудь разбить. Дане об голову. Мустаев только хмыкает — он не против. Точнее, ему абсолютно все равно. Если его дом прямо сейчас снесет ураган — ему будет жаль лишь мышек, лишившихся жилища. Если прямо сейчас боги решат забрать его с собой — он пойдет без раздумий, потому что ничего его не держит. Он уже потерял все, что мог еще сотни лет назад, а теперь он просто плывет по течению, уже даже не пытаясь заполнить пустоту. *** — Это ненадолго, — обещает молодой человек, облаченный в какие-то невнятных цветов одежды. Он улыбается, но по нему видно — он волнуется. Откуда-то снова слышится грубый оклик, его звали уже сотый раз. — Я не уверена что ты вернешься, — шепчет девушка, обнимая лицо парня напротив ладонями, — Даня, я волнуюсь. Но тот качает головой, они прощаются, кажется, целую вечность перед тем как молодой человек снова ступит на борт корабля. Он, на самом деле, тоже не уверен, что вернется. Время тянется бесконечно медленно, но в тоже время так быстро, что Даня только и успевает замечать, как стрелки на его часах бежали, будто издеваясь над двумя возлюбленными. — Напиши мне, как только прибудете, — просит девушка, и Даня только согласно кивает и смотрит на нее внимательно, пытается насмотреться, запомнить мягкие черты ее лица, темные колечки кудрей, ярко-зеленые глаза, обрамленные длинными густыми ресницами. Ее легкое летнее платье колыхал ветер, становящийся смелее в бухте, подальше от города, и Даня мысленно просит его присмотреть за его смертной. — Напишу, обязательно напишу, — снова зря обещает он, снова обнимает любимую, но не осмеливается целовать ее. Если бы поцеловал, то признал бы, что все это — последнее прощание. Летний, необычно жаркий день перетекает в вечер. Молодая девушка покидает пристань, когда на небе появляются первые звезды. Она кутается в накинутую на плечи шаль, стучит каблучками по брусчатке улицы. Удаляясь все дальше от места, где распрощалась со своим возлюбленным. Ветер выл в ее комнатах еще несколько месяцев, оберегая юную девушку, как и наказывал хозяин. Но к зиме окна плотно закрыли, завесили их тяжелой черной тканью, как и зеркала. В маленькой квартире на окраине города воцарилась грузная тишина. Вещи девушки стали выносить только через неделю после того, как ветер навсегда покинул ее обитель. Письмо затерялось в морских просторах, не дошло до получательницы, и чайки, сопровождающие их судно, оплакивали девицу вместе с магом. *** Воспоминания не бьют резко, как это было раньше, теперь они отдаются тупой болью в области легких. Даня привык. Ему нравится думать, что он никогда не любил никого сильнее, чем Её. На его шее болталась цепочка с немного заржавевшим неприметным кулоном, где, кажется, уже несколько веков спрятана фотография единственной, сделавшей его живым, пусть и ненадолго. В комнате вдруг запахло его ароматическими палочками, и по ногам пахнуло жаром. — В твоей конуре воняет тоской, — бросает Саша, поджигая еще одно благовоние, — прекрати это уже, мы не виноваты в твоих бедах. Конечно, он имеет ввиду коллапс за окном. Дане все равно. Неужели Кикир не понимает, что изменить что-то просто не в его силах. Никто уже не сможет. И Даня молчит. Даже не отворачивается от окна. На макушки елей в лесу выпал первый снег.