1977

— Что тут происходит и зачем вы мучаете ребенка? Из темноты появляется высокая фигура, облаченная в черный плащ-балахон. В его руках трость, какая-то явно очень добротная, ее позолоченная ручка отсвечивала в мутном свечении. Он окидывает темным взглядом всех присутствующих, задерживается на Паше, разглядывает совершенно откровенно и без зазрения совести. И Паша пялится в ответ, хотя разглядеть пришедшего довольно тяжело, так что эльф просто слепо палит туда, где должен стоять мужчина. Ведьмы и то стремное существо стушевались сразу. Они отпускают Пашины ноги, а те, кто кружил у него над головой, теперь замолчали. Эльф выдыхает, сердце все еще заполошно колотится где-то в горле, и голова идет кругом, но появляется еще одно чувство, затмевающее всё прочее. Паша поднимается с трудом, держится за ствол позади себя, уже заранее хмурит брови. Вокруг зарождается суета, ведьмы норовят разбежаться прочь, леший стоял молча, мрачно поглядывая то на Пашу, то на незваного гостя. Он облизывается, снова тянется к эльфу, но ему вдруг прилетает тростью по темной конечности. Существо выгибается неестественно, щурит горящие в темноте глаза. — Ты что себе позволяешь? — шипит оно, потянувшись к пришедшему. Но в ответ молчание. Перед голубым глазами на секунду вспыхивает яркий свет, слышится чей-то рык, и потом тяжелые веки опускаются снова. Последнее, о чем успевает подумать Паша — падать далеко и неприятно. *** Под ногами в грубых ботинках хрустят ветки и сухие листья, дождевые лужи хлюпают, пачкают черную кожу обуви. Пашу потряхивает, он не может осознать себя в пространстве, едва узнает места, по которым его, кажется, кто-то тащит на себе. До них доносится приглушенные голоса. — Вот, это, кажется, ваш, — слышит эльф сразу после. Теперь он наконец видит и понимает, где находится. Это поляна совсем рядом с его домом, тут весело журчит ручей, вода там холодная и чистая. Здешние наяды Пашу любили. Когда он был ребенком, они постоянно выдумывали ему сказки про своего отца, про их происхождение, и только спустя долгое время эльф все-таки узнал, что это были никакие не сказки. Теплыми ночами наяды и дриады танцевали и пели вместе, брали эльфа в свой хоровод. Они сначала пытались над ним подшучивать, когда он был еще совсем детенышем, и когда однажды чуть не утопили его в особенно глубокой луже — Кикир устроил бурю, скандал, все окрестности владений наяд тогда зачахли, даже трава желтела и тухла, а рыба в озере и ручьях всплывала кверху животами, а дриады перестали появляться у них, уведя за собой живность и насекомых, до этого развлекавших наяд. Так что с того момента речные духи были аккуратней и почтительней, а Паша самостоятельно возвращал им на поляны жучков и зайцев. — О, вот он где! А мы уж думаем, что опять от Кикира влетит, — начинает рыжая дриада, отбрасывая с лица мешающие волосы. Подол ее легкого светлого платья намок, волочась по налившимся лужам. Дождь теперь только легко, но неприятно моросил, к рассвету становилось только холодней. Паша наконец шевелится в чужих руках, и его отпускают в тот же момент. Неудачно отпускают, надо сказать, потому что, не ожидавший такой подлянки эльф, прилетел аккурат впритык с большим мокрым камнем, больно задев его плечом. Он шипит, голову вскидывает, видит вялые серо-розовые всполохи на тусклом небе, ловит холодные дождевые капли, щурится. И не видит того, кто его сюда притащил. — Вот те раз! Какие-то вурдалаки еще завелись тут! — слышит он пораженное восклицание. — А может он Царька дружок, а?! Тоже такой же… ну такой же! — не унимаясь, духи поднимали суету. Паша садится с трудом, заднице мокро и холодно сидеть на мокрой земле. Он прикрывает глаза, жмурится. — Тише вы, чего раскудахтались? Мальчика вон как контузило, а вы верещите ему над ухом, — на поляну ступает длинноволосая женщина. Вид ее уверенной твердой походки, ее красивые, блестящие карие глаза и цветастое, не такое как у остальных дриад, платье Пашу успокаивали. Анечка направлялась прямиком к нему, и за ней следом плелся еще кто-то. — Давай, Дим, шевелись, — подгоняет его дриада, подхватив свои юбки. Дима ускоряет шаг, догоняет Аню, в руках у него кувшин, а в сумке на плече что-то дребезжит. Паша искренне надеется, что это они все-таки вытащили из закромов остатки вина из одуванчиков, что они бодяжили в мае. Ну или самогон Вадика, который он гонит всю весну и лето, а потом щедро раздает всем лесным алкашам. Не бесплатно, конечно, но шаман не привередлив, и принимает оплату пустыми бутылками, цветочными венками, не очень новыми сапогами и партией в карты. Но, к великому сожалению эльфа, в сумке у Димы дребезжали скляночки со всякими вообще не алкогольными отварами, а в кувшине была простая вода, возможно, постоявшая на окне во время полнолуния. Паша пытался вспомнить хотя бы какие-то черты его спасителя, но образ стерся из затуманенного страхом и усталостью разума. Он думает о том, что надо будет все-таки наведаться к Ване, может, хотя бы он знает что-то о незнакомце, неожиданно появившемся в их лесу. Солнце поднимается все выше, но оно не греет, висит на низком небе бесполезным бледно-желтым шаром. Уж лучше бы не видеть его вовсе. Паша снова задирает голову к небу, и ему на ладонь падает первая в этом году снежинка. А за ней еще одна, и еще. В этом году снег выпал намного раньше, чем обычно. *** — Водки, — на барную стойку летит несколько монет. Они глухо звенят, одна падает на пол, Ваня недовольно хмурится. Он, вообще-то, надеялся, что хотя бы ранним утром пьяницы решат передохнуть. Мысленно Ваня ставит ударение на «о» и хмурит светлые брови. Мужчина напротив, сняв шляпу, оставляет ее на стойке, его плащ мокрый, но он его не стягивает. Трость он осторожно прислоняет в соседнему стулу, разминает пальцы. Поправляет усы, запускает пятерню во влажные волосы. От него несет хвоей, дождем и каким-то заморским табаком. Рудбой все-таки достает рюмки, рассматривает монеты, лежащие перед ним. Думает пару секунд и достает дорогую водяру, разливает ее по двум рюмкам, ставит одну перед незнакомцем. Вторую опрокидывает в себя, не морщится, закусывать нет нужды. — Тебя как звать хоть? — наконец интересуется Ваня, — или у тебя нет имени, м? Ожидая ответ, Рудбой принимается снова натирать пивные кружки и параллельно переключать режимы неоновой вывески над своей головой, меняя цвет освещения. Вместо фиолетового, помещение теперь окутывало синее ненавязчивое свечение. Мужчина глядит на него из-под пушистых бровей и заливает в себя водку. — Томас, — наконец отвечает он, отставив от себя рюмку, и жестом показал, чтобы ему налили еще. Ваня отворачивается к полкам с алкоголем, ищет что-то, чем можно беспалевно разбавить спиртягу. Хорошая водка — на вес золота, и выливать ее всю в этого странного Томаса Рудбою не хотелось. У них в эту пятницу очередная игра, и лучше в это время они будут лакать импортный спирт, чем этиловый, разбавленный водичкой с пузырьками. Ваня только достал нужную бутылку, как входная дверь оглушительно хлопнула, стекла на окнах до пола нервно задребезжали. — Еще раз так хлопнешь — и я засуну тебе эту бутылку в задницу, — спокойно произносит Рудбой, разворачиваясь к стойке на пятках. Видок у вошедшего такой, будто сейчас эта бутылка будет разбита о голову так себе бармена. — В смысле я имел ввиду проходи, присаживайся. Саша тяжелыми шагами двигается к бару, скидывает прям на пол свою накидку, оставаясь в одной светлой рубашке, расстегнутой на три верхних пуговицы. У него от чего-то покраснели пальцы, на костяшках среднего и указательного красовались ссадины. С его наполовину распрямившихся кудрей на пол капала вода, а под потускневшими зелеными глазами залегли тени усталости. — Чай, кофе, потанцуем? — интересуется Ваня, хотя уже на автомате бросает лед в граненый стакан, вливает туда виски, разбавляет газировкой, — Или может снова постелить в подсобке? Саша не настроен на шутки, танцы и чай. Он бы не отказался ото сна, длиной часов в двенадцать. Но позволить себе такую роскошь он сейчас не мог. Его ждут в лесу, он оставил их на несколько долгих недель и теперь должен вернуться домой и убедиться в том, что на месте векового леса не образовалось очередное илистое болото. Он медленно моргает сначала левым глазом, потом правым, закрывать оба сразу чревато — сон уже витает где-то рядом, будто сам Морфей зовет его в свое царство. Закроешь глаза — и голова уже лежит на ладонях, сложенных на столешнице, а Ваня пытается подпихнуть тебе под лоб подушку, чтобы вырезанный на стойке узор снова не отпечатался на лице. *** Harry Styles — Carolina —…ну подними чуть башку, Сань, — кряхтит Рудбой, подпихивая под чужое лицо пыльную подушку, взятую с дивана в подсобке. — Ты его задушишь так, — с напускным безразличием замечает Даня, и брызгает Саше в щеку чаем, намочив им пальцы. — А вот если бы по моим советам мои же отварчики пил — спал бы как убитый и чувствовал бы себя отлично, и проблем в личной жизни не было бы, и… Вадик увлекся. — Да, да, самогон твой чудотворный — лекарство от здоровья, — снисходительно машет ему рукой Ваня, и прибавляет громкость приемника. Саша с шумным вдохом отрывает голову от стойки. На его щеке и лбу красовался отпечаток витиеватой резьбы, выточенной на столе. Цветочки и листики красным контуром обрамляли заспанное лицо, Саша осоловело оглядывает комнату. — На вот, — перед глазами мелькает запястье, увешанное разномастными браслетами. Паша ставит перед друидом дымящуюся кружку и, нахмурившись, снимает с головы Дани Сашину шляпу. Тот скалится, карие глаза отражают все разноцветные огоньки бара, в темноте это еще заметней, и от того как-то пугающе. Саша выпивает горячую жижу залпом, обжигая язык, морщится, снова закрывает глаза. — Что я только что выпил? — сипит он. — Кофе, это называется кофе, Саш, — устало бросает Паша, и сам клюет носом. — Слабаки, — посмеивается Даня, наблюдая, как все начинают расходиться. Он обычно сидит до глубокой ночи. Пока луна полноценно не войдет в свои права, и пока не станет так темно, что до своей хижины на горе будет очень-очень сложно добраться. Потому что дома еще темнее, зеркала, завешанные черными тяжелыми полотнами давят, скрипучие полы раздражают и без того шаткое сознание, а гробовая тишина просто… просто надоела. Даня убеждает себя, что он не боится. Что на него просто давит. Сидит, даже не пьет, много-много разговаривает с Ваней, а когда тот устает, то Даня принимается болтать сам с собой. Увлекательнейшие беседы выходят, между прочим. И не то чтобы Ваня так себе собеседник, нет, с ним интересно, даже очень. Дане он кажется близким по духу существом. Но когда его собственные демоны решают с ним поболтать — вот тогда становится жутко и от того интересно. Они рассказывают о прошлом, отвечают на вопросы, задают свои. Они говорят и говорят, но никогда не называются именами, и голоса у них каждый раз разные. О них никому больше неизвестно, и Даня хранит эту тайну за семью замками. *** Саша открывает глаза. Видать, он все-таки задремал, потому что, кажется, он начал видеть сон. — Это кто? — бесцеремонно интересуется Кикир, наконец ненадолго приведя мысли в относительный порядок. Ваня прыснул. — Вурдалак, — представляется Томас, опрокидывая вторую рюмку. На улице слышится цокот копыт, лошадиный ржач. Когда за Томасом закрывается дверь, Саша, удивленно вскинув брови, поворачивается к Ване. — Откуда, блять, в этой дыре вообще кареты, и почему от него несет моимлесом? Оба вопроса остаются без ответа, и снег за окнами продолжает валить, уже внушительно покрывая брусчатку городских дорог белым покрывалом. *** — Снег в сентябре? — только оказавшись на улице, мужчина закуривает самокрутку, поправляет шляпу на макушке. — Первый день в новом городе и уже нажил проблем с самой древней сущностью континента? — парирует в ответ маг, поджигая свою сигарету тоже. Разумеется, ни о каких каретах и даже лошадях речи и не шло. До горы они поплетутся на своих двоих, и Даня уже чувствует, как заебался. Он, в целом, чувствует это постоянно, с перерывами лишь на пьянство и сон. Так что он затягивается особенно глубоко, выпускает едкий дым через ноздри и рот, обветренные губы и щеки наждачкой чешет холодный ветер. Солнце мертвым рыбьим глазом глядело на долину и город под горой. Оно осуждало все, что видело и всех ненавидело. Так, по крайней мере, казалось Дане. Бог солнца был пренеприятной скотиной, если вообще существовал, и Даня был абсолютно уверен, что этот самый бог, дай боже ему существовать, его просто ненавидел. Потому что летом он сжигал его бледную кожу намертво, а зимой совершенно не грел. По сути, солнце в их долине — херня совершенно бесполезная. — Тоже мне! Если то, что я видел — действительно хранитель леса, как ты говоришь, то скоро вместо живописного зеленого массива там будет стремная безжизненная пустошь, — усмехается Томас, щурясь из-за снега, залепляющего ресницы и путающегося в усах. Дане параллель, проведённая старым знакомым не нравится. Он несильно подпихивает ногой чужую трость, не так, чтобы тот упал, но ощутимо. — Это он только притворяется придурком, — мудро замечает Даня, продолжая путь, обгоняя Томаса. Пока гость ждет продолжения высказывания, Даня уходит все выше в гору. Поднимаясь, Юра только и мог думать о том лесе, где оказался совершенно случайно, но потерялся стремительно и бесповоротно. Если бы он тогда не вышел на ту поляну, где развлекались его иллюзии, он бы и не нашелся бы никогда. И ему бы пришлось знакомиться с хозяином леса при других обстоятельствах, где он был бы явно в большей опасности. Свой запас добрых дел он исчерпал, как ему самому казалось, еще когда он не дал своим созданиям таки сожрать мальчишку. Но подумав, что дать зачахнуть такому странному созданию, еще и пытавшемуся как-то напасть на него в процессе, — будет кощунством, на которое Томас не способен. Но и исчезнуть с глаз лесных обитательниц пришлось стремительно, ведь те уже были готовы в прямом смысле сожрать его, проникшего в их обитель несанкционированно и нагло. Вряд ли их интересовало, пришел ли он со злым умыслом или просто заблудился. В общем, дивный новый мир, открытый в лесу, взволновал Томаса и занял все его мысли. Что, вообще-то, было довольно странно, ведь на самом деле он прибыл в город с одним важным, как ему казалось, делом. И эта долина стала небольшой проблемой. — Ну, шевелись, — крикнул Даня, а потом расхохотался, когда Томас поскользнулся на подходе к дому. Даня думает, что Саша придет и завтра, и что, возможно, стоит запереть дверь на засов на следующую ночь.