1977

— Тут было еще прикольнее до местного конца света, — скучающе заметил Ваня, в сотый раз протирая полотенцем один и тот же стакан. — На Марсе, наверно, классно, — Паша сидит на барной стойке, болтает ногами, — но холодно там. Рассвет уже застал его, и Паша не успеет уйти по темноте, не попадаясь лишний раз на глаза местным жителям. В баре совсем пусто, пьяницы разбрелись по домам. Сегодня одни смертные, эльф не видел ни одного знакомого лица и пришел лишь потому что хотелось уже укрыться от дождя, смешавшегося со снегом, согреться хоть немного. — Зато там две луны на небе и звезды очень яркие, — продолжает Рудбой, подавая Паше расческу. Чайник визжит на маленькой походной плитке, Ваня не обжигает руки, когда неосторожно касается его раскаленных голубых боков. — Он все не угомонится, — качает головой он, кивая в сторону окна. Там ветки хлещут по стеклу, дождь колотится, будто просясь внутрь, чтобы тоже согреться. Паше дождь всегда казался равным ему самому, как ветры, штормы в морях и океанах, бури и пожары — все это точно такие же живые духи как и он сам. Они вольны, абсолютно свободны, и эльф завидует им иногда, он-то все-таки привязан к лесу и его обитателям и не смог бы странствовать так же свободно, как ветры, не смог бы быть таким же устрашающим и самовольным, как лесные и степные пожары, не может быть таким же величественным, как морские штормы и цунами. И он не уверен, сможет ли когда-нибудь полностью смириться с тем, что вряд ли увидит что-то кроме своего родного леса. И он так часто думает о том, что Саша-то совершенно не привязан нигде и ни к чему. Он может путешествовать, может покинуть это богами забытое место, найти что-то для себя интереснее, чем этот треклятый лес и Город под горой. Ну, в смысле Паша любил свой дом, долину, все окрестности, даже гору, но прожить столько столетий на одном месте, как Саша… это невозможно даже представить, не то что проживать, ощущать, понимать, что столько времени потрачено на то, что может существовать и без тебя. Хотя, это не факт. Никто не рвался проверять, зачахнет ли лес, если его хранителя не станет по какой-либо причине. Так что они остаются в долине, пока, очевидно, не возненавидят ее. — Я потерял кое-что, — вспоминает Паша, расчесывая спутанные волосы, — что-то важное… но я не помню что. — Спроси у домовых эльфов, — рассеянно отвечает Ваня, роясь в шкафчиках на стене противоположной стойке, — или у феек, которые у тебя в дымоходе прописались. Но домовых у Паши не было, а фейки его недолюбливали, потому что эльф часто топил печь, а те, подлетев слишком близко к очагу, подпаливали свои крылышки. В общем, тайна потерянной вещи так и остается нераскрытой, а Паша мучается попытками вспомнить. Ему будто чего-то не хватает, потерялось что-то такое, что было с ним так долго, что чувствовалось как его часть. Но теперь это «что-то» пропало. Некомфортно, будто бы случилось или еще случится что-то страшное. Паша трет правую ключицу пальцами, чуть морщится, глядит на Ваню, чистящего расческу от Пашиных волос. С той ночи в лесу прошло уже три дня, он так и не видел Сашу и того, кто тогда вытащил его из лап ведьм и колдуна. Паша плохо помнил ту ночь, будто из его головы просто вытряхнули все воспоминания об одном вечере, но он отчетливо помнил и дурацкую шляпу, и трость, и длинный черный плащ. — Слишком мало сведений, но я знаю кто это, — гордо отозвался Ваня. Паша и не думал, что сказал это все вслух. Но Рудбой молчит, улыбается ехидно, Паша думает о том, что возможно его предками были какие-нибудь боги обмана, ну, или на крайняк, какие-нибудь черти, ворующие перо в самый неподходящий момент, или выкидывающие пепел из камина на пол по ночам. Короче, какие-нибудь противные, но не очень умные существа точно были в его древнем безымянном роду. А еще Паша понимает, что пусть они с Ваней вроде друзья, но просто так он, разумеется, ничего не скажет. И ведь найти того парня не было бы проблемой: у них не такой уж и большой город, максимум неделя поисков, разумеется, с помощью его лесных приятелей, и мага найдут, и даже что-нибудь разузнают о нем. Но для этого придется напрягаться, а Паше после той непростой ночки и нескольких долгих месяцев непрекращающейся бури хотелось хотя бы до дома дойти. Он не был там, кажется, пару недель точно, наверняка там все покрылось слоем пыли, а фейки и прочая живность решили, что он наконец-то помер, и обосновали там притон. — Ну давай, выкладывай, что ты хочешь? — сдается Паша, мысленно уже прощаясь с пластинками, которые еще в прошлом месяце откуда-то притащил Даня и с барского плеча отпустил их эльфу. Правда, взамен Паша отдал почти полную бутылку Вадиковской самогонки, но не велика потеря, зато песни на пластинках так нравилось дриадам, что они, расщедрившись, помогли Паше прорастить его чахлую рассаду. И теперь, видимо, за информацию придется платить именно ими. Ваня молчит, все улыбается заговорщически, перекладывает полотенце из одной руки в другую. — Ну, многого мне не надо, мы же друзья, — наконец произносит он, перебирая татуированными пальцами по натертой до блеска столешнице. *** — Поднимайся, — Даня пинает ворох одеял на полу, под которым, предположительно, ночевал Юра, — бесполезно ждать солнце. В доме холодно, темно и мертвенно тихо, пальцы дрожат, руки не слушаются, Даня вымещает недовольство на подпольных мышах, шпыняя их по углам. Мага бесило все, что его окружало. От осознания собственного бессилия и бесполезности только сильнее разболелась голова, а руки уже до локтей покрылись темным налетом, будто бы их хозяин только что возился в печи голыми руками. Снег за окном даже не ложится ровным слоем. Он падает и сразу тает, превращая земляные тропинки леса и на горе в дикое месиво. И вообще, картинка мрачная, будто Даня вернулся на много лет назад, в день, когда его, еще совсем мальчишкой, впервые забирали на фронт, воевать за страну, которая даже не была ему домом, и за людей, которых он тихо ненавидел. Тогда тоже было также мрачно, как сегодня, также холодно и также мерзко на душе. Кружка с оглушительным в этой тишине звоном летит на гнилой пол, Даня вздрагивает плечами, слышит резкий скрип двери. — Мое курево промокло из-за твоего, в прямом смысле, бесоёбства, — Юра резко закрывает за собой дверь, в помещении сразу завоняло гнилой листвой и морозом с улицы, — выключи уже этот мрак, богов ради. — Никого я не ебал, — лаконично буркнул Даня, игнорируя осколки, шагая прямо по ним, протыкая пятки и пальцы острыми краями расколотой керамики, пачкая древесину бледной кровью, впрочем, даже не обращая на это никакого внимания. — Оно и видно, — кивает Томас, чуть брезгливо перешагивая участок пола с каплями чужой крови, отодвигая ногой в грязном ботинке осколки под стол. Они завтракают тем, что находят, в звенящей, давящей тишине. Даня не любил чужих в своем доме, а такой вдруг незнакомый Томас, приехавший из какой-то там Румынии или ее окрестностей, казался существом совершенно не изученным и диким. Хотя кто тут еще дикий — большой вопрос. Даня завтракать не решился, нормальной еды в его жилище не было давно, а то, что нашел Томас, съедобным назвать было сложно. Но, видимо, путешественника это волновало мало, и он пил чай с привкусом пыли и закусывал его черствым хлебом и вялыми яблоками. Потом Юра собирается уходить куда-то — Дане плевать. У него самого нет никаких планов, дел, да и желаний, в целом, тоже нет. В другое время, может, в другой день и при иной погоде он бы вышел в город, дошел бы до рынка или пошугал бы местных пугливых детей. Но рынок спешно закрывали из-за непогоды, а дети тухли в сельской школе на пять с половиной человек. Вообще, днем он обычно спит, и вся его бурная деятельность разворачивается ночами, когда можно наблюдать звезды в столетний телескоп, который он когда-то выиграл в карты у приезжего шамана, или приходить к Ване, пить за счет заведения паленую водку, не имеющую вкуса и запаха для Дани, но блевотно-мерзкую для остальных. Все было именно так в начале лета, а потом в город снова вернулись лесные твари, которых Саша оставлял в чаще на зиму, и потом сам Кикир пропал, Паша ныкался с дриадами, а Ваня уехал с какой-то своей очередной пассией знакомиться с ее родителями. Тогда, оставшись в полном одиночестве, к Дане и пришло мерзкое осознание, что без тех, кто привычно его окружал, он перестает ощущать себя живым, что вполне привычное чувство, но раньше так остро он это на себе не ощущал. Тогда-то это проклятье в виде дикой непогоды и началось. Даня особо не думал о последствиях, призывая свою старую подругу. Оставаться в одиночестве — страшно, маг признал это хотя бы для самого себя. Он, вообще, и не очень-то виноват, хотя, ему и было отлично известно, что всякие спиритические сеансы в подобном ему состоянии — идея скверная. Его собеседница оказалась не той, за кого Даня ее принимал. Одна ошибка в заклинании ли, или меловая фигура на полу была построена неверно, но Даня тогда этого не заметил. Он отчаянно пытался найти пусть даже не очень живую душу, только бы не оставаться наедине с теми, кто шепчет ему что-то на неизвестных языках по ночам. Он разозлил древнюю волшебницу и поплатился. Уж лучше бы она и вовсе забрала его с собой. Даня не хотел испортить кому-то жизнь, но теперь во всех окрестностях его считают злодеем и сволочью. Впрочем, он никогда не слыл душой компании или добродушным молодым человеком, но кожей чувствовать на себе взгляды, полные ненависти — неприятно, если не больно. Дверь с силой захлопывается, и Даня снова остается один. Часы монотонно тикают на стене, погода за окном стремительно менялась. Мокрый снег сменился не менее мерзкой моросью, а маг следил за стрелкой, и когда она перевалит за шесть, можно будет спуститься таки в город и потешить свое почти мертвое самолюбие выигрышем в карты у какого-нибудь заблудшего моряка. У смертных начинались выходные, это значит, что следующие два вечера все лесные твари вперемешку с людьми проведут у Вани, занимая все игральные столы. *** — Серьезно? Это все? — удивленно вскидывает брови Паша, рассматривая рисунок растения на пожелтевшей от старости странице. — Ты не понимаешь! — Ваня резким движением захлопывает книгу, — эта трава… или что это? Короче, я из этого такую настойку сварю, что только на ее продаже потом полгода жить буду! — То есть, я принесу тебе цветочек аленький, а ты мне чудовище найдешь? — задумчиво интересуется Паша, листая страницы книги. И где только Рудбой откопал такое старье? Ваня подъеб не выкупил, нахмурил светлые брови. — Так если этот мужик — чудовище, зачем он тебе нужен? Паша решил, что объяснять будет тяжело и долго, и стратегически забил. — Ладно, я найду тебе этот бадьян или что там у тебя, а ты разузнаешь мне все, что сможешь об этом парне. — Ты только не перепутай ни с чем и реально не принеси бадьян или подорожник какой-нибудь, а то я тебе потом эту настойку буду в чай подливать всю твою оставшуюся жизнь. И, скорее всего, тогда она не будет очень длинной. Угроза так себе, Паше почти не страшно. Если уж он не откинулся от того, что бодяжит Вадик из шишек и жуков в своей глухой чаще, то и сомнительной крепости настойки Рудбоя его не возьмут. На том и порешили. Паша поднимается с барной стойки, на которой сидел все это время, и натягивает свою накидку, перекидывает длинный ремешок сумки через плечо. Растянутый ворот рубашки открывает худое плечо, нитки оберегов и просто украшений путаются, переплетаются между собой, браслеты на запястья ритмично брякают друг о друга. — Давай я тебе хоть тапки дам? — Ваня все никак не привыкнет к босым ногам друга, — там же снег, пиздец, холодно, в конце концов! Но Пашу сердобольность Вани не трогает, и от предложения он отказывается, покачав головой. Стеклянная дверь скрипит несмазанными петлями, впускает в помещение холодный ветер, завывающий в комнатах свои тоскливые песни. *** Паша почти вприпрыжку бежит до леса, игнорируя мерзотную погоду, холод, слякоть под босыми ногами. Он придерживал бывшую Сашину шляпу на макушке, перепрыгивал лужи и ямы в дорогах, стремясь поскорей добраться до дома. Потому что Кикир наконец вернулся, и Паша даже не в силах злиться на него за долгое отсутствие. Он бежит и думает о том, что дриады его, наверно, пожурили и без его помощи, а сам эльф сейчас поставит чайник в своей хижине и позовет друида пить чай с коньяком. Саша выглядел так, будто его пиздили ногами ни за что, но со всей пролетарской ненавистью, а потом кубарем пустили по отвесной скале. Короче, прям так себе. — Я тебе не мать, чтобы вот это вот тут, — негодует Анечка, подавая Кикиру глиняную кружку, в которой на поверхности какой-то жижи плавали чахлые серые цветочки. Саша сидел на большом холодном и мокром камне, через его длинные, раскинутые ноги перепрыгивали молоденькие дриады, которым не было дела до непутевого друида. Намокшие кудри свисали на уставшее лицо, тяжелые рога посерели, выглядели непосильной ношей. — О, еще один! Анечка все ворчит, возмущается, а Паша подходит ближе, легко опускается рядом с Сашей. От того несет виски или еще каким-то спиртом, и эльфу думается, что у друга просто похмелье. Тот передает емкость с жидкостью Паше и ловит открытым ртом капли дождя, чуть морщится от непрекращающегося гонора в свою сторону. — Да не трогал я этого вашего царя, — мотнул головой Саша, пока эльф пытался разузнать, где же друид был все это время, а потом заметил покоцанные руки. Они сидели у Паши на кухне и, по совместительству, в единственной комнате его хижины. Паша с ногами устроился на своей кровати, скрипучей, но мягкой, с ворохом одеял и пахнущей полынью. А Саша — на единственной табуретке, облокотившись на деревянный стол. — Пострадала только дверь в его гадюшник. Паша только головой качает и думает, что пускаться в россказни о том, как он провел время — идея так себе, у Кикира и так много забот, и ни к чему его сегодня нагружать еще и рассказом о чужаке, притащившем своих прихвостней в их лес, к ним домой. Саша тоже не выказывал желания что-то кому-то рассказать, и эльф махнул на него рукой, решив, что и так узнает все завтра вечером на игре, когда Саша выпьет и у него развяжется язык. Ну или Даня решит пожаловаться и выдаст все тайны пропажи Кикира на несколько дней. Пластинка тихо шуршала инструментальными мотивами в проигрывателе, за окном шептались дождь и ветер, и Саша засыпает в кресле рядом с Пашиной кроватью, завернувшись в свою накидку и колючий плед.