sail

***

Утро наступило быстрее, чем ожидалось. На самом деле прошло достаточно времени, просто из-за усталости Джорди казалось, что он лег минуту назад. Парень тихо, чтобы не разбудить возлюбленного, поднялся с кровати. Босыми ногами, в домашней растянутой футболке и шортах, он проследовал на кухню. Сонным взглядом окинул комнату, чуть хмурясь. Открыл кофеварку, провел все необходимые процедуры для ее заправки, и через пару минут он уже держал в руках ароматный кофе. Живот предательски заурчал, поэтому пришлось приготовить себе ещё и пару сэндвичей. В готовке Твигги не был силен, на самом деле Брайан готовил куда лучше него, да и над завтраком особо думать не хотелось. Рамирез прошел в гостиную, усаживаясь на подоконник. Форточка открылась с лёгким скрипом, зажигалка щелкнула и комнату окутал дым и плотный запах табака, смешанный с запахом кофе. В комнате царил полумрак. С вечера погода лучше не стала. Черные массивные шторы прикрывали окно, нижняя часть от них лежала на полу. Единственная возможность свету пробиться в эту утреннюю идиллию - сквозь силуэт Твигги. Лучи лениво отбрасывались светлой ровной полоской на пол и стену, будто бы боясь выйти за грань дозволенного и побеспокоить обитателей. Где-то вдалеке тихо шумел холодильник, изредка слышался шум проезжающих мимо машин. Сигарета быстро была докурена юношей, так что на смену запаха табака пришла освежающая и бодрящая прохлада с улицы, и так любимый Джорди запах мокрого асфальта. Он крутил в свободной от кружки руке зажигалку, смотря перед собой и лениво потягивая кофе. Гитарист пребывал в состоянии, когда ты вроде бы о чем то думаешь, но и не думаешь ни о чем. Мысли скорее были фоном утренней рутины и не особо пытались отвлекать хозяина от нее. Уайт просидел так час, может быть чуть больше. Из лёгкого дрёма и мыслей его выдернули аккуратные прикосновения к дредам и плечам. Парень неспешно поднял голову. Мэнсон стоял перед ним, безумно сонный, немного хмурясь. Вероятно, у него жутко болела голова, да и все тело. Вел себя парень уже не так бойко и яростно, как тогда, когда пришел домой с очередной гулянки. Широкая футболка немного спадала с плеча, длинные черные волосы были немного спутаны и все равно красиво ложились на плечи. От него немного пахло перегаром и нотками хвои. - Я оставил тебе воду и таблетки на тумбочке, - тихо сказал Твигги, встретившись взглядом с Великим и Ужасным. - Спасибо, - Уорнер благодарно кивнул, улыбнувшись уголками губ. - Ты обижаешься? - аккуратно спросил тот. Твигги тихо хмыкнул, вопросительно подняв бровь. - Где ты пропадал? Я звонил тебе тысячу раз, звонил Пого, Фишу, Дейзи, даже Тренту, и никто не знал, где ты. - Хватит грузить меня нотациями с утра пораньше, - Мэнсон вновь нахмурился, тихо вздохнув. - Под весёлыми таблетками счёт времени теряется, - он вновь улыбнулся уголками губ, смотря на Твигги сверху вниз. - Какими к черту таблетками? А если бы с тобой что-то случилось? - Твигги оставил кружку в сторону, серьезно смотря на вокалиста. - Со мной ничего бы не случилось. Я Мэрилин, мать его, Мэнсон, если бы со мной и случилось бы что, это разлетелось бы по всем газетам и журналам в ту же секунду, - Брайан беззаботно пожал плечами. - Я отдыхал. - Да, я даже вижу, каким образом ты отдыхал, - Твигги кивнул на засос на шее вокалиста, и постарался убрать его руки со своих плеч. - У нас с ней ничего не было. Это было просто желание в игре, - Мэнсон чуть сильнее сжал руки на плечах Рамиреза, но не слишком сильно, чтобы не сделать больно, и одновременно показать, что никуда у Твигги деться не получится. Уайт молча смотрел в зелёные глаза с явным вопросом и негодованием. - Прости, я знаю, что ты переживал. Я обещаю впредь предупреждать тебя о своих передвижениях...и приходить домой без засосов, - Брайан тихо вздохнул, обняв Джорди. Секунду поколебавшись, басист позволил себе прижаться к нему и уткнуться носом в грудь, прикрывая глаза и вдыхая до боли родной запах. Уорнер сказал эту фразу искренне и без издёвки, ведь правда прекрасно понимал, что Джорди переживал, и переживал достаточно сильно, а он, в свою очередь, не хотел бы так мучить партнера. Брайан обнимал его нежно, прижимая к себе, пытаясь уберечь от холода дождя, или же спрятать от всего мира. Кончиками пальцев он нежно гладил парня по спине. После всех попоек ему было действительно стыдно перед Твигги и он совершенно не хотел его огорчать, но получалось так, как получалось, и ему правда было жаль. Разговор о том, что Уорнер вчера оскорбил Твигги заводиться не планировал. Без слов Брайан пытался извиниться перед возлюбленным, наверное потому что ещё учится извиняться, или просто не умеет это правильно делать. Он правда всеми силами хотел стать лучше для своего кудряшки, но иногда ему рвало башню, и очень сильно. - Тви, - тихо прошептал черноволосый. - М? - Пойдем на свидание, - так же тихо ответил Уорнер, прикрыв глаза, уткнувшись носом в макушку парня. Твигги на секунду опешил, подняв взгляд на рокера. - Свидание? - переспросил парень. - Да, на чёртово слащавое свидание. Мы купим бутылочку хорошего вина, прогуляемся по улицам, а потом пойдем в парк, - Уорнер не сдержал улыбки. Той искренней, светлой и робкой, которой он мог улыбаться только ему. В этой улыбке было все то, что он скрывал внутри себя и не доверял никому. - А если нас застукают папарацци? - И что с того? Нам теперь никуда не выходить? Пусть видят, пусть застукают. Может быть, я этого хочу. Хочу, чтобы они запечатлели романтику с моим возлюбленным, - Брайан не переставал улыбаться Твигги. Юноша выдохнул и также светло и нежно улыбнулся ему в ответ, тихо посмеявшись. - Дурак, - Джорди слегка толкнул его, от чего Брайан прижался лишь крепче, тихо посмеявшись. Смех его был глубоким, но таким приятным и таким отличающимся от голоса в песнях. - С этим безобразием я тебя никуда не пущу. Твигги выпрямил спину, чтобы дотянуться до длинной шеи Уорнера и прильнул губами к засосу, сразу поверх оставляя новый. От рокера пахло гелем для душа, свежими простынями и домашним уютом. Брайан, не теряя улыбки, прикрыл глаза, чуть откинув шею, позволяя Джорди оставлять новое безобразие на своей шее. Через пару секунд Мэнсон мотнул шеей, и длинными тонкими пальцами взял Джорди за подбородок, притянув к себе. Секунда - и оба прильнули губами друг к другу, сливаясь в нежном, чутком поцелуе. Мэнсон спустил руки на талию басиста, прижав ближе к себе, Уайт же, в свою очередь, обвил руками шею вокалиста. От таких родных пухлых губ по телу пробежались мурашки, а внизу живота предательски заныло. Мэрилин, будто чувствуя это, слегка улыбнулся в поцелуе, прижав парня ближе к себе. Поцелуй постепенно стал более настойчивым, более страстным. Руки Мэнсона уже бродили под футболкой Твигги, собственнически прижимая того к себе, слегка царапая спину. Уайт на секунду прервал их поцелуй, стащив футболку с рокера. Тот проделал то же самое, стаскивая шорты с Уайта. Внезапно вся комната сузилась до линий их тел и до дыхания. Время как будто приглушилось: не ушло, а стало плотнее, словно стало возможным разглядеть каждую дрожащую нить в их привязанности. Брайан опустился над ним не как зверь, не как завоеватель, а как человек, который знает цену того, что делает — и потому хочет сделать это честно. Его рука скользнула по спине Твигги не машинально, а как по карте: изучая, обращая внимание на каждый шрам, каждую привычку. Прикосновение было прямым и тихим — не для зрителя, не для доказательства, а для того, чтобы сказать: «я здесь, и я беру на себя это». В этой точке прикосновение означало больше, чем слова, потому что слова у Мэнсона часто горчили и уходили в соль на языке. Они двигались медленно. Не потому что боялись, а потому что берегли — берегли сам момент как хрупкий сосуд, который нельзя наполнять воздухом. Ритм был не только телесный; он был мерой доверия. Каждый выдох Брайана попадал точно в ухо Твигги, и тот слышал не просто звук, а признание: иногда ты ломайся, иногда — держись, я приму и то, и другое. Когда движения становились увереннее, в них не было театральной агрессии. Было желание — владеть, не разрушая; держать, не душа; притягивать, не поглощать. Пальцы Мэнсона — твёрдые, умелые — не искали доминирования ради травмы. Они подсказывали, направляли, будто бы повторяли старую мелодию, которую знали на зубок, но сегодня она звучала иначе: с утренней усталостью, с сожалением, с обещанием. Твигги отвечал на каждый импульс не пассивно, а как соавтор. Его тело не было простым объектом; оно шептало, стонами и вздохами, то, что иногда не прорывается в словах: «я остаюсь». В его взгляде горела та тихая уверенность, с которой он держал Мэнсона за руку в самые безумные ночи — не для того, чтобы скрепить, а чтобы напомнить: даже если мир рушится, есть точка опоры. Иногда их губы просто находили друг друга и задерживались там дольше, чем нужно для воздуха. Поцелуй был и обещанием, и извинением, и договором о будущем. В этих коротких касаниях Мэнсон позволял себе не «играть роль», а быть тем, кто он есть — усталым, иногда жестоким, но всё же любящим. Это было редкое разрешение на мягкость, которую он не раздавал легко ни себе, ни кому-либо ещё. Когда нарастало напряжение, оно шло не через грубость, а через честность. Мэнсон не старался заглушить боль, он давал ей имя — называл её страхом потерять, называл её жалостью к себе. И в этом назывании было исцеление: признание, что он может вредить, но при этом хочет быть лучше. Твигги слышал это не через речь, а через движения — в желании, которое стало мягче, но не слабее. Финал не пришёл как гром — он пришёл как распознавание. Тело напряглось, дыхание сжалось, и потом наступило затухание, но не пустое: в его тишине было подведение итогов. Они не разбежались в разные стороны; наоборот, обнимались крепче, чтобы удержать момент от банального рассеяния. Мэнсон лёг над ним, но уже не как хозяин сцены, а как человек, который хочет быть рядом и после — когда шрамы останутся и асфальт будет мокрым снова. Когда шумы утихли и пальцы больше не искали карту, а лежали спокойно, Брайан провёл ладонью по волосам Джорди — простое, почти священное действие. В голосе, тихом как шёпот под одеялом, прозвучало то, что редко удавалось услышать без иронии и театра: «я люблю тебя». Слова почти не называли себя — они были в ударе сердца, в ладони, на коже. Твигги закрыл глаза и ответил шёпотом, который был не заявлением для сцены, а соглашением для двоих: «я тоже». Это «тоже» — не каприз, не уступка, а якорь. Он не означал, что все проблемы исчезнут. Он означал другое: если завтра придёт буря, у них будет угол, куда можно вернуться. И это, возможно, было их самым большим достижением за весь этот шумный, разбитый мир — умение возвращаться друг к другу. Они лежали, пока не успокоились дыхания; пока руки не перестали считать сердцебиения; пока свет не стал снова обычным и обыденным. Это был не «хэппи-энд» красивой картинки. Это было продолжение, тихое и тяжёлое, будто договор, который нужно исполнять каждый день. Но в нём была честность: здесь, в этом плотном молчании, маска Мэнсона отодвинулась хоть на миг, и было видно, что за ней живёт человек, который боится, любит и иногда просит прощения не словами, а прикосновением. Твигги по-настоящему ценил моменты, когда Брайан был с ним настоящим, без масок, грима, без оболочки и обложки, именно собой. Такое происходило не так часто, как хотелось бы, поэтому Джорди всегда впитывал каждое слово каждой клеточкой своего тела и берег далеко-далеко в голове, в самом потайном уголке. Мэнсон и правда мог быть безумным, агрессивным, токсичным, в том числе так на него влиял трип, или абсент, но он знал и чувствовал что Твигги всегда его простит и примет, но не смотря на это такие моменты он также безумно ценил и берег, не обесценивал их. Для него такие признания и секунды были не менее важны и ценны. Возможно даже больше, чем для Твигги, но он не показывал этого, ведь в привычке было прятать все внутри себя. Боялся разрушить образ? Боялся не смочь стать Великим и Ужасным вновь? Или боялся, что его грубо поранят, оставив после себя кровоточащую рану, которая никогда не заживёт.

***

Сходив в душ и собравшись, пара отправилась на свидание, обещанное Брайаном. Оделись они максимально просто и неприметно - черные кожаные штаны, черные футболки, местами потертые, на Мэнсоне был черный длинный плащ и высокие гады, на Твигги - толстовка и такие же массивные ботинки. Это было обычное свидание, как в фильмах, но не слишком слащавое. Они гуляли по ночным улицам, стараясь не попадаться на слишком многолюдные места, на яркий свет уличных фонарей, как вампиры. Пара наслаждалась друг другом, беседовали о чем-то пустяковом, но таком беззаботном. Ночная прохлада окутывала их, ветер легко игрался с волосами. Они выглядели так естественно и живо в этом таинственном вечере. В магазине на них обратил внимание продавец. Не смотря на то, что Брайан быстро выбрал бутылку вина, внимания избежать не удалось. Стоит отдать должное продавцу - шумиху, что здесь Мэрилин, мать его, Мэнсон, он не поднял, лишь скромно попросил автограф, на что Твигги и Мэнсон согласились. Вел себя парень очень неловко, будто боялся даже посмотреть на кумиров и не верил своим глазам, однако, если бы кто-нибудь из пары встретил своего кумира вот так - в рядах с макаронами и прочими товарами, наверняка вел себя бы так же. С бутылкой вина пара отправилась в ближайший парк, найдя самое укромное место, куда не доставали уличные фонари. Шанс быть пойманным папарацци никогда не равен нулю, но так он хотя бы меньше. Твигги закинул ноги на колени Мэрилина, спиной опираясь на спинку лавки. Брайан же мягко поглаживал ноги, бедра Джорди. Они сидели на холодной лавке, вино в пластиковых стаканах выглядело так, будто его налили прямо из автомата на заправке. Твигги задумчиво крутил стакан в руках, и от этого вид имел философский, хотя на деле он просто не знал, с какой стороны пить удобнее. - Вино, - протянул он, втягивая воздух, - это вообще странная штука. Оно делает людей честнее, чем они хотят быть. Или как «Звёздные войны». Все уверены, что понимают, а на самом деле никто толком не врубается, что там происходит. Смотря под каким углом пить. Мэнсон рассмеялся хрипло, закуривая: - Серьёзно? Я ждал от тебя великих откровений про честность и ложь, а ты сравниваешь жизнь с «Звёздными войнами»? - Ну а что, - Твигги пожал плечами, - у кого-то есть Скайуокер, у кого-то Дарт Вейдер, а у нас ланчбоксы и вино. - Ланчбоксы? - Мэнсон приподнял бровь. - Именно. В детстве у меня был с Чубаккой. В него помещалось два бутерброда и яблоко. И каждый раз я думал, что это не еда, а припасы для межгалактической миссии, - он усмехнулся. - Так вот, пить это вино - как есть тот бутерброд. Хреново, но с воображением. Мэнсон фыркнул, делая глоток и морщась: - Честно, звучит как философия уровня «прощай, детство». - Не хуже твоих монологов о падении цивилизации, - парировал Твигги, тихо посмеиваясь. Они замолчали, но тишина была не напряжённой - просто уставшей. Вдалеке кто-то громко смеялся, и этот чужой смех звучал так, будто он принадлежал другой планете. - Все ждут, что мы должны вести себя предсказуемо, ждут одного и того же. Скандала. Падения. Ещё крови. А когда мы сидим вот так, с пластиковыми стаканами в чёртовом парке… это никому не интересно. Потому что никто не хочет видеть, что за всем этим есть обычные мы, - сказал наконец Мэнсон, стряхивая пепел. - А может, - вставил Твигги, не отводя взгляда от стакана, - мы и есть эпатаж. Только не такой, как они думают. Заставить людей поверить, что мы живые, а не куклы - это куда страшнее, чем устроить шоу с перьями и мясом. - И это их пугает больше, чем если бы мы устроили шоу, - добавил немного позже Джорди. - Люди не умеют воспринимать простоту. - Вечно ты умничаешь, - Мэнсон усмехнулся, затягиваясь. - Ага. Просто ланчбокс повлиял. И, возможно, вино, - Твигги усмехнулся в ответ. Они переглянулись - не так, как в романтических фильмах, а как двое, кто проверяет: «ты ещё здесь?». И этого было достаточно. - Знаешь, если кто-то нас увидит, - хмыкнул Мэнсон, - решит, что мы умерли или замышляем что-то страшное. - А может, мы реально что-то замышляем, - ответил Твигги и улыбнулся криво, почти детски. И в этот момент вино, сигареты и пустой парк оказались лучшей сценой для свидания. Без крови, без масок. Просто два человека, которые всё ещё умеют сидеть рядом и не разрушать всё к чёрту. Пускай завтра снова будет наркотический угар, пьянки, вечеринки, ссоры и скандалы. Пусть завтра будет новая борьба и новый бой. Сейчас они здесь, вдвоём и только, наслаждаются моментами счастья, беззаботности и настоящей влюбленности.