До Нового года

Общим советом решается собраться двадцать седьмого вечером у Куроо и Кенмы. Он как раз заканчивает приводить в порядок квартирку, ставит чайник кипеть, когда в дверь звонят. Один раз длинно, ещё три — коротко, последний раз обрывается — будто руку отодрали от звонка насильно. Точно святая троица — думает Кенма. И действительно: на пороге румяные с мороза, все в снегу Куроо и Бокуто с пакетами. Чуть позади — тоже румяный, но абсолютно чистый Акааши: связка бамбука в одной руке, сосновые ветки в другой. Куроо лыбится — белозубо и широко — и отдаёт свой рабочий портфель в руки Кенме. Стаскивает шапку, отряхивает себя и Бокуто, не входя в квартиру. — МЫ ГОЛОДНЫЕ! — вопит Бокуто, уворачиваясь и от Куроо, и от недовольно цыкнувшего Акааши. Стаскивает ботинки, вешает куртку на крючок, по пути уронив всю остальную одежду с вешалки. Взъерошивает свои и без того торчащие во все стороны вихры. Отбирает у Куроо пакеты, гремит ими, рискуя разбить что-то очевидно стеклянное внутри. Потом вспоминает, что ему срочно нужно по делам, и скрывается за дверью туалета. Кенма вытаскивает тапочки из ящика под вешалкой. Прислоняется к стенке. Сначала просто наблюдает за вознёй, потом помогает Акааши с ветками и бамбуком. Уносит их в комнату. Пристраивает в углу. Возвращается в коридор и поправляет обувь, неловко ёжась от прохлады. — Суп сварил, — говорит тихо, пока Куроо моет руки в кухне и вытирает их о первую попавшуюся тряпку, валяющуюся около раковины (в ванной Акааши монотонным голосом проводит лекцию об опасности плохо вымытых рук в эти сложные для страны времена). Куроо наклоняется. Целует Кенму в висок, тепло прижимает к себе. А руки у него ледяные даже после тёплой воды. Шершавые и знакомые руки. От Куроо пахнет морозом, и Кенме этот запах нравится очень.

***

Суп — простой мисо, потому что ничего сложнее Кенма готовить не решается, — съедают подчистую. Разговаривают о планах на праздники. О родителях. — Кто-то работал сегодня, потому что лох, — частит Бокуто, — договорились встретиться в шесть, где ты шлялся, пил с начальником? — А кто-то не работал, потому что безработный, — парирует Куроо, набивая рот рисом. — У меня практика! — Херактика. Бокуто показательно оскорблённо тычет* в Куроо палочками, пока Акааши не заставляет опустить их. Открывает и закрывает рот. Со стола убирают быстро, и Бокуто включает какие-то песни из восьмидесятых на своём телефоне. Поёт под них, не попадая вообще ни в одну ноту. Куроо переодевается в домашнюю одежду. Скачет на одной ноге, то и дело заваливаясь на кровать. Язвительно комментирует пение. Бокуто пихает его поварёшкой в живот. Акааши смотрит на Кенму и внезапно смеётся — тихо, почти шёпотом — но этого хватает, чтоб Кенма вдруг почувствовал: начались праздничные дни. Можно закрыть все проекты и убрать ноутбук в сумку. Не прикасаться к нему целую неделю. Бокуто хватает Акааши за руки и кружится по комнате как медведь, пытающийся научиться танцевать вальс. Из телефона льётся звонкое stay with me mayonaka o doa o tataki~, и Акааши — мягкий гранж, порванные чёрные джинсы и огромная фланелевая рубашка поверх застиранной футболки, кричащей NIRVANA всем своим видом, — просто позволяет ему это.

***

Пока Акааши раскладывает на столе всё необходимое для кадомацу, Бокуто заговорщицки приподнимает брови и достаёт из валяющихся на полу пакетов упаковку пива. Кирин в золотом картоне, со странным мифическим существом, нарисованным над белыми буквами. Кенма касается рисунка пальцами. Ведёт по нему, рассматривая, чуть склоняет голову набок. Слегка цепляет ногтем золотой узор у брюха. — Жираф* скачет в Новый год, — хмыкает Куроо, — боги удачи да хранят людское воображение. — Боги удачи да дадут тебе хоть каплю, — язвит Бокуто, отпивая большой глоток. Тут же получает тычок под рёбра. Давится и чуть не проливает пиво на себя. Случайно толкает Акааши. Тот роняет бамбук на пол и матерится. Все замолкают. — Не смей, — отрезает Акааши, когда на лице Бокуто появляется скабрезная ухмылочка. — Детка, всё что пожелаешь. Куроо глотает пиво и указывает в сторону кровати. Бокуто деланно смущается, но ухмыляется всё так же мерзко. Акааши закатывает глаза. — А где Оикава, — спрашивает Куроо вдруг. Кенма втягивает голову в плечи. Мнёт в руках полотенце. Самые сложные разговоры всегда с Оикавой. — Я писал, — говорит, наконец, — может ещё объявится

***

К тому времени как кадомацу закончены, открытки подписаны, и мусор выброшен, Кенма успевает задремать, неловко привалившись к подоконнику. Его развозит всего с одной бутылки светлого. Клонит в сон, в который он то соскальзывает, то снова открывает глаза и принимается лениво передвигать по столу обрезки бумаги. Дует на соломенные опилки. Скребёт по столешнице. — Три часа утра, бро, мы пойдём, — зевает Бокуто. Кенме кажется, он как лев с заставки Тома и Джерри. Вот-вот зарычит. — Уже остались бы. Куроо звучит устало. Акааши качает головой, хмурит брови, когда видит, что Бокуто уже готов согласиться: — До двадцать девятого нужно закончить. Алтарь подготовить, — трёт лицо ладонью, проводит по волосам, — и так до последнего держали… Кенма вздыхает чуть громче, чем планировал. Не успевает подавить зевок. Акааши смотрит на него, мгновение погружённый в свои мысли. Потом вдруг округляет глаза. — Чуть не забыл, — говорит, — кадзари-кумадэ. Принесли. Куроо у нас оставил в тот раз. Бокуто-сан? Бокуто послушно встаёт и уносится в коридор. Возвращается с упакованными в шуршащий пластиковый пакет бамбуковыми грабельками. Кладёт их на стол перед заинтересованно проснувшимся Кенмой. — Бро, ты теперь БИЗНЕСМЕН, К БИЗНЕСУ АМУЛЕТ СЕБЕ ПРИПЁР ПОНЯЛ ДА, — тараторит Бокуто очевидно слишком громко для трёх часов утра. Игнорирует просьбы Акааши шуметь чуть тише. Кенма берёт в руки грабельки. Очень аккуратно подносит к глазам. На них блестящий карп кои изгибает пятнистый хвост, обещая стойкость и силу. Золотые монетки — это про деньги, думает Кенма. А выглядывающие из сосновых ветвей семь крошечных упитанных лиц, уши с длинными мочками — боги счастья. На счастье. На хороший год. Кенма думает, может быть, и им стоит поставить алтарик. Акааши у себя поставил. У родителей тоже всегда стоял. Бокуто затихает очень внезапно. Буквально на полуслове перестаёт пререкаться с Куроо. Куроо возмущённо кашляет. Рука Бокуто едва не сносит бутылку со стола прямо перед лицом Кенмы, вцепляется в столешницу. Кенма заинтересованно поднимает голову. Перегнувшись через стол, собрав футболку Бокуто в горсти, Акааши целует его — коротко, едва касаясь губ — и отрывается почти сразу. Бокуто это, впрочем, не мешает выглядеть так, будто у него тепловой удар и инфаркт случились одновременно. Он краснеет от шеи. Как только Акааши отрывается, объявляет: — Мы домой. Там надо. Украсить. — Ну давай, украшатель, — хмыкает Куроо, — украшай. Вам к родителям идти ещё. Не перестарайся с украшениями. Кенма смотрит на Акааши, ловит его смеющийся взгляд. Приподнимает грабельки до уровня глаз. Говорит «спасибо» одними губами. Акааши кивает. Затем поворачивается к уже тянущему его в коридор Бокуто. Пихает ему в руки украшенные бамбуковые сооружения. — Я это один не понесу, — отрезает. — Понял, принял, — рапортует Бокуто. Пытается отдать честь. Чуть не роняет кадомацу. Наступает Куроо на ногу. Кенме это всё кажется жутко забавным. Он плетётся в коридор следом за Куроо, виснет, цепляясь за его футболку. Подаёт Акааши куртку одной рукой. Кивает на совет всё-всё раскрасить, выставить и разослать в течение дня. Дверь закрывается, и он обнимает Куроо за талию сзади. Всё еще похихикивает про себя. Совсем слегка опьяневший. Его голова удивительно лёгкая. Почти что пустая. Куроо отрывает одну его руку от себя. Выпутывает неизменно холодные пальцы из рукава огромной толстовки, подносит к губам. Целует их. Смотрит такими влюблёнными глазами, и… Раз Два Три Кенма капитулирует. Окончательно и бесповоротно. Виснет на шее и тащит Куроо в комнату. Не давая себе передумать, толкает его на кровать. Стаскивает с себя толстовку с откровенным бесстыдством, даже слегка красуясь (завтра ни за что себе не признается, спишет на алкоголь). Путается в завязках домашних штанов Куроо. Щекотно хихикает ему в живот. Куроо тянет его на себя, выше, ведёт по рёбрам шершавыми ладонями. Прихватывает губами шею, кусает мочку уха, и стонет, когда Кенма заставляет опуститься на подушки. — Ты такой красивый, — шепчет Куроо осипшим голосом, — красивый. Обожаю тебя, обожаю. Голос у него хриплый. Хорошо знакомый. Пробирающий так, что у Кенмы в животе всё сводит. Поджимаются пальцы ног. Кенма целует его, потому что слушать нет больше сил. Сминает губы с агрессией, которую сам от себя не ожидает. Вдавливает пальцы в плечи, надеясь оставить отметины. Куроо тянется и стаскивает резинку с его волос, и они рассыпаются, лезут в глаза, колют губы. Отгораживают всё лишнее. Остаётся только Куроо. Всегда только Куроо.

***

Он лежит, свернувшись уютным клубком. Устроив голову, в перекате чужого плеча. Город уже просыпается. От Куроо пахнет сигаретами — редкая привычка, скорее баловство — почему-то всегда напоминает их первый поцелуй. У мусорных баков за школой. Где тот прятался после удачных тренировок. Выкуривал одну триумфальную. Как сегодня. Кенма улыбается этой мысли. Щекочет носом шею, легонько совсем. Думает про кучу предстоящих позже приятных дел, но додуматься до чего-то конкретного не успевает. Веки становятся тяжёлыми, голова мутной, и он позволяет себе уснуть под мерное, глубокое дыхание Куроо.