Своими именами

Полковник спрятался ото всех, закрывшись в своем кабинете. Он спрятался и от солнца, зашторив большие окна. Присев за стол, он положил перед собой «чистуху», поставил локти и уронил на ладони больную голову. Нет, голова не болела, она гудела от разношерстных событий. Тело не могло найти такого положения, чтобы ему было комфортно, оно не могло сидеть на месте, но не имело достаточного количества сил, чтобы поднять себя с места. Оно не хотело спать, не хотело есть. Оно хотело разбрызгаться на сотни осколков, распасться на миллиарды атомов, чтобы душевная изможденность смогла, улетучившись, покинуть бренное тело. Жилин мысленно вообразил себе список дел, которые обязательно нужно завершить, правда сил на это уже никаких не было. Он тут же прикидывал в уме, как из ниоткуда возникают обстоятельства, не дающие мигом завершить начатое или предстающие препятствием, и устало вздыхал, жалея сам себя. Глаза видели перед собой расплывчатые от изможденных слез буквы, но мозг не желал воспринимать их. Сергей прикрыл глаза. В голове тут же забрызгали невнятные образы, которые в трезвом уме показались бы абсолютно бредовыми, но сейчас, в сонном омуте, излучали что-то ассоциативно приятное и манящее. Он и сам не мог разобрать, что ему видится: большая палитра различных оттенков, спокойствие и нега. Тут рука его дернулась и больно ударилась о стол, самым нервом. Это заставило Жилина тяжело вздохнуть и вернуться к работе. Полковник снова обратил внимание на явку с повинной, сердце его сжалось. Он много лет проработал в милиции и понимал, что от него требуется, однако никогда раньше ему не приходилось вытаскивать кого-то из передряг такого масштаба. В большинстве случаев он относился к убийцам холодно, за редким исключением, когда их история его правда трогала. Однако впервые он принял ситуацию так близко к сердцу, впервые он действовал так решительно. Возможно, именно потому, что рисковать ему было нечем, ведь он — правая рука президента, но и обесценивать его порыв было бы преступно. Жилин не мог перестать думать о том, как дрожал голос Петра, как с каждой минутой, проведенной в комнате допроса, синева его детских глаз затухала, как что-то трескалось в его юной душе, как стремительно менялась его жизнь, в одночасье разделившаяся на «до» и «после». Парнишка продолжал искать поддержки в каждом слове и жесте полковника. Сочтя его гарантом безопасности, юнец пугливо жался к нему, прячась от себя же самого, от результата своих непреднамеренных действий. Пётр наносил себе увечья, бил себя, кидался на голые бетонные стены, будто бы стараясь болью пробудить свой разум, чтобы вывести себя из этого кошмара. Затем забивался в угол и плакал навзрыд, когда попытки не венчались успехом. В этих хаотичных искристых реакциях проявлялись великий страх неизвестности, безвозвратности и громоздкая тяжесть вины. Полковник вспомнил, как парень, усталый от прижизненных мытарств души, целовал нагрудный серебряный крест и одними губами лепетал молитовку, невыученную до конца за ненадобностью. Петя не хотел в тюрьму не потому, что боялся её холодных стен, неприятного вынужденного товарищества и поломанной социализации, а потому, что боялся сиротства и отрешенности от привычного, пусть в последние годы и искорёженного, семейного быта. Он не хотел оставлять мать одну. Он боялся, что она просто не справится сама, что не переживет такого горя. Именно поэтому он так стремился сотрудничать со следствием. Не так страшна тюрьма снаружи, как страшны прижизненные мытарства души длиной в весь твой век. Даже если представить, что его отпустят, и не придется ему пять лет сидеть за решеткой в компании прожженных, безнравственных подобий людей, он все равно никогда не сможет выкинуть из головы сцену убиения родного отца. Не сможет забыть, как, остолбеневши, стоял и смотрел, как иссякает его живость, как он выдыхает в последний раз и замирает навсегда, чтобы вскоре отдать земле последнюю дань, напитав её своим бездыханным телом. Сергей мигом представил, будто бы Николай, умирая, вспоминает все лучшее, что происходило с ним в жизни, однако, не найдя опорных точек для правдоподобного продолжения фантазии от лица Николая, задал сам себе вопрос: а что вспомнил бы я, осознавая, что это последний миг моей жизни? И вот он снова пытался припомнить миг своей смерти как есть, однако на сей раз бегущие, быстро затухающие образы он разворачивал и пристально наблюдал их. У теплых рук матери он припомнил запах теплого хлеба и молока, у радуги он припомнил каждый её оттенок и многообразие прилежащих к ней серых облаков, прикрывающих собой золотое солнышко, готовых в любую секунду уронить непродолжительный грибной дождь и заставить юного Сережу танцевать, откидывая назад мокрые волосы. У реки он вспомнил солнечные блики, её глубину и широту, её вечное могущество и привлекательность в знойный день; как дерева около неё шумели, перешептываясь о чем-то своем, непостижимом для глупого, удрученного осознанием смертности, таким крохотным и немощным перед фундаментальным страхом её и нею самой, человеком. Вспомнил, как весело в детстве было ходить ему на реку, и тут вмиг погрустнел, осознав, что тогда он этого не понимал. Жилин отвлекся от мысли о сюрреалистичном и стихийном. Полковник подошел к окну и раздвинул шторы, приглашая в свой кабинет палящие летние лучи солнца. Они в один момент облюбовали его лицо и грудь, зацеловывая своими жаркими губами. Жилин оперся о подоконник и прикрыл глаза, не отворачиваясь от лучей, подставляя им всю лицевую площадь, дабы они смогли разгуляться и наградить его парой-тройкой веснушек. За закрытыми веками было бело. Ему стало обидно от того, что настоящее мерно и бесповоротно ежесекундно перетекает в прошлое. Настоящего словно не существует, невозможно точно оценить его важность, ведь ценными являются непосредственно воспоминания о прошлом и привлекательными — грёзы о будущем. Лихое настоящее окончательно запутало полковника, вскружило его голову, и теперь он до конца не осознавал себя. По спине пробежал холодок — эти мысли слишком трудные, придется отставить, иначе еще сильнее запутаешься и будешь думать о том, чего сам не понимаешь. Достал «Беломор» и зажег сигарету. На белой бумаге запрыгали маленькие оранжевые искорки, пожирающие ее, превращающие в пепел. Жадно прильнул к ней губами и затянулся. «Сигарета тлеет постепенно. А человек-то нет. А чем человек, несчастный такой, хуже сигареты?» Теперь он силился вспомнить человека, который тлел постепенно. Наталий Катамаранов. Отец Игоря. Сергей поперхнулся табачным дымом, когда пазл в его голове сложился в картину с пугающим узором. Он припомнил напряженное лицо Катамаранова, когда тот услышал о преступлении Петра. «Сколько годочков назад это быть-то могло?» Возбужденный, Жилин бродил взад-вперед по кабинету, вспоминая детали. Десятый класс. Обычно бодрый, здоровый мужик, Наталий Катамаранов, вдруг оказывается в больнице. К нему никого не пускают, лишь его жена, мать Игоря, и непосредственно сам Игорь, находятся подле него. Игорь не появляется в школе несколько дней. Затем — быстрые и шикарные похороны в закрытом гробу. Младший Катамаранов прощается с отцом отрешенно, и после похорон еще три недели не появляется в школе. В тот момент в их с Жилиным отношениях произошел переломный момент — Игорь к нему потянулся, будто бы стараясь найти заботы и поддержки, их отношения улучшились, но сам Катамаранов стал серьезнее в покое и свирепее в гневе. Эти подозрения уже давно сидели в голове полковника, но он не был уверен, что хотел бы подтвердить или опровергнуть их, поэтому наблюдал и тянул. Именно сейчас он осознал, что душа его готова получить ответ на долго гнетущий его вопрос: что является причиной нестандартного поведения Игоря Катамаранова? Вся тяга к разрушению, причинение себе и близким боли, роль некоего топора судьбы, такое неправильное отношение к себе… Почему он такой? Откуда растут ноги? Жилин ринулся в архив и принялся перебирать папку за папкой, в поисках нужного документа, которого, к слову, могло в принципе не существовать. Бардак. «…Обязательно нужно тут все убрать, просто не-пре-мен-но! Десятый класс, десятый класс — это го-од бы-ыл… одна тысяча девятьсо-от шестьдесят восьмо-ой. Да-а, кажется, что так…» Водя пальцем по многочисленным папкам, Жилин бегло изучал обложки, стараясь в абсолютном хаосе найти хоть что-то за 1968ой год. Времени на поиски уходило много, и полковник даже начал ругать себя, мол, выдумал какую-то чушь и ищет ей объяснение, в момент, когда другому человеку нужна реальная помощь. Однако он не приостанавливал свои поиски ни на минуту. Через час, у него на руках было несколько папок и, сев за стол, он принялся перебирать их, рассматривая тома замыленным изможденным зрением. «…Не то, и это, прости гос-с-споди, не то, и это… может не было такого в самом-то деле?..» Смерив тяжелым взглядом последнюю папку, полковник хотел было отложить её к просмотренным, прибрать свое место и уйти, но он не привык сдаваться и всегда шел до конца, иначе не был бы он полковником, не был бы Сергеем Орестовичем Жилиным, сумевшим получить вожделенный поцелуй, которого ждал чуть менее двадцати лет. Эта мысль придала Сергею сил, и он, проморгавши усталость, схватил последнюю папку и, быстро перелистывая её страницы, читая их по диагонали, принялся изучать её, иначе не простил бы себе и не смог бы уснуть спокойно. Остановился и не мог поверить своим глазам. Пожелтевший от времени, некогда смятый и чем-то испачканный, протокол о возбуждении уголовного дела гласил: «…4.07.1968, в период времени с 22 часов 00 минут по 23 часов 30 минут, более точное время следствием не установлено, несовершеннолетний Катамаранов И.Н. 1952 года рождения, непреднамеренно нанёс тяжкие телесные повреждения Катамаранову Н.В., повлёкшие смерть потерпевшего. Катамаранов И.Н. находился в состоянии аффекта. Обратился с явкой с повинной, в которой в содеянном признался, и также приложил личные объяснения, в ходе допроса с изложенным в явке с повинной согласился…» От увиденного затряслись колени. По какой-то причине, дело было закрыто, и том на него отсутствовал, кроме смятого протокола ничего не имелось. Полковник нервно сглотнул. Как и несколько недель назад, когда по велению судьбы они с Игорем снова начали сближаться, сейчас Жилин каждой клеточкой тела чувствовал, что Катамаранов сбегает. Все вдруг стало предельно ясно. Сергей вмиг сделался болезненно-бледный лицом, лихорадочный жар разлился по телу бурной волной, мужчина съежился. Мозг отказывался верить в увиденное. Жилин успокаивал себя, рационально стараясь напомнить себе о том, что на данный момент Игорь не сделал ничего, чтобы стать хуже, соответственно, не нужно делать из него монстра, не нужно отождествлять его с безумным маньяком — он остался таким же как был. Побродив по архиву, мысленно немного успокоив себя, Сергей вспомнил об их с Катамарановым разговоре в лесу, когда Игорь сказал, что ни одну скотину не убил, какой бы скотиной она ни была. Тут же душу обожгла обида: солгал. «…Игорь, мы же с тобой со школьной скамьи вместе, всё вместе, всегда вместе, я же везде с тобой был, никогда не подводил, да что ж ты не сказал-то мне это все?..» Разложив папки по местам, он вышел из архива и снова закурил. Сделалось несколько грустно, когда осознал, что стал чаще курить, а потом мысленно он орлом воспарил над своим внутренним миром, чтобы суметь разглядеть проблемы с высоты полёта, но даже с такой высоты они показались ему глобальными, пусть и возможными к разрешению. «…Гос-с-споди, как только закончится вся вот эта вот канитель безобразная, сразу на дачу. И собаку с собой. И Игоря…» Игорь всегда был жестоким, но и жестокость в нем претерпела метаморфозы: от детской бесцельной жестокости в жестокость разрушающую, оставляющую после себя огромные пожары, аварии и катастрофы. Он перестал проявлять чувство вины. Раньше за свои жестокие шутки он извинялся, и в целом они ассоциировались с беспризорнической дерзостью, являющейся по большей мере не чем-то направленным против кого-то, а, скорее, этологической особенностью его личности. Сейчас же он не находил в себе сил на это, а просто скрывался с места преступления, ни то от стыда, ни то от ненависти к себе, — хотя другим явно казалось, что сбегал он непосредственно от возмездия или ответственности, но это было совершенно не так. Он сбегал от себя. Терялся в алкоголе и беспорядочных связях, в работе и в дружбе по несчастью, сам себя прятал от себя же самого, лишь бы не вставать и не идти по жизни бодрым маршем. Затушив сигарету, полковник отправился домой, но не потому, что рабочий день его был закончен, — нет, это было не так, а потому что он не мог допустить, чтобы Игорь снова разорвал заживающую рану и утонул в своем горе, в своем страхе. Жилин утвердил в своей душе мысль о том, что его бешеный просто не находил в себе сил, чтобы признаться в таких глобальных грехах даже себе самому, не то чтобы верному другу. Как подошел ко двору, увидел издалека зорким глазом, что Катамаранов с тоской глядит на полковнический дом, стоит, как говорят, на низком старте, чтобы вот-вот убежать и схорониться в лисьей норе, чтобы проглотить горький ком, затолкать поглубже и изболеться изнутри от его яда, чтобы съесть себя самому. Сергей решил не медлить. Он тут же рванул к дорогому-хорошему и со спины сжал его в объятьях, не стесняясь глупо и двусмысленно выглядеть со стороны, потому что ничего этакого в этом не было. Он обнимал его не как любовник, а как родной брат, как соратник, который чувствует, как неимоверно тяжело его человеку. Игорь лишь безмолвно накрыл его запястье рукой и, закусив губу, зажмурился от подступающей душевной боли. Она, как рвотная масса, поднимающаяся по пищеводу, — чувствовалось, что вот-вот боль поднимется и брызнет из слезных каналов. Сергей взял товарища за запястье и повел в дом. Никто не задавал никому вопросов, потому что они друг друга в полной мере поняли невербально. Они стояли в небольшой гостиной, когда Игорь рывком притянул к себе Жилина и вжался, как котенок, в его грудь, крепко прижимая к себе. Серёжа попытался немного отодвинуть его, чтобы заглянуть в глаза, но тот противился и еще сильнее вжимался в него, потому как очень не хотел, чтобы Жилин увидел его лицо, искаженное гримасой раскаяния. Полковник почувствовал, как слегла намокла его рубашка, лишь самую малость, почувствовал, как дрожит изнутри его любимый человек, тогда он принялся нежно гладить его по голове и ласково обнимать в ответ, стараясь согреть и спрятать от злого и неправильного мира. Он не мог найти таких слов, которые могли бы хоть немного разгрузить усталые плечи, на которых вот уже полжизни покоиться громоздкое раскаяние. — Жилин, — начал Катамаранов, опаляя горячим дыханием его грудь, — я… не хотел, не успел… — Чищ-щ, — осторожно и нежно попросил полковник, успокаивая любимого, — мой дорогой, мой хороший, чудо ты мое золотое, ты ведь защищался… В сказанном полковник был железобетонно уверен, пусть и документов на это не имел. Ситуации похожи одна на другую, он сердцем чувствовал их связь, — этого было более, чем достаточно. — Мать… Он- Жилин прервал его, осознавая, как тяжело ему дается каждое слово. — Что ты не успел, Игорь? — он аккуратно отодвинул его от груди, чтобы заглянуть в раскрасневшееся от недолгих горьких слез лицо. Сережа гладил его скулу большим пальцем, положив на щеку руку. Когда срывалась с ресниц редкая слеза, он тут же утирал её с трепетом и заботливостью. — Попрощаться. — Съездим, Игорь, давай к нему съездим, хороший ты мой? Готов ты к такому? Я буду с тобой рядом, голубчик любимый мой. — Завтра похороны Миши. — После? Катамаранов медленно отстранился, вышел на кухню, сел у окна. Закурил. Он долго думал, наблюдая за сигаретой, вертя её в пальцах. Она сгорела настолько, что обугленный фильтр её оставил на пальцах ожог. Жилин стоял у порога и наблюдал Игоря, не имея в себе достаточно сил, чтобы уйти или зайти, душа его ждала отмашки. Вдруг Игорь прервал молчание: — Я завтра тебе скажу. После этих слов что-то в полковнике переклинило, и он вошел в комнату. Игорь поднялся со стула, оглядывая нежного обсохшими, но еще полными растерянности и спутанности, глазами. Катамаранов выглядел, как испуганный зверек, попавший в ловушку, не знающий, как вырваться из неё, но все еще надеющийся найти выход. Жилин не мог смотреть на эту картину без умиления, в нем вспыхнуло великой силы желание обнять любимого и пообещать ему звезд с неба, да только так, чтобы не впустую. И пока он кумекал о том, как бы звезду-то эту достать, Игорь безмолвно обнял его. — Игорь, ну ты же знаешь, что я всегда с тобой, знаешь же? Скажи мне, горе ты моё! — в самое ухо попросил его полковник. А Игорь молчал, сильнее вжимаясь грудью в его грудь.