У кормы, за бортом

Александру не давали шанса проявить себя во время бойни. Счастьем было, если его не запирали в трюме, "чтобы не мешался". Как оказалось, пушечное мясо им было не нужно. Не то, чтобы Гамильтон сильно обижался, однако он сам не раз держал в руках саблю. Возможно, если бы он мог заставить себя сражаться на стороне, которую презирает, ему точно было бы легче влиться в здешние круги. Смог бы он когда-нибудь стать частью команды? Возможно, если бы это действительно было ему нужно, только и всего. Гладко здесь не шло ничего и никогда. Здесь не бывает стабильности или спокойствия, и об этом тебе напоминает каждое утро, отзывающееся на любое движение протяжным завыванием ветра. "Не делай глупостей" — слышит Александр за спиной и щурится от яркого солнца. Какой-то поседевший мужчина с грубой редкой щетиной всучает ему саблю. Будь его воля, Гамильтон клянётся, этот пират мог бы завыть от своего негодования. Люди двигались хаотично. Александр стал всматриваться и маневрировать между ними. Заметил Джефферсона, он был не так далеко, заметил, что его окружили. Большего заметить не удалось, на Гамильтона навалился низенький, но удивительно ловкий парень — юнец, точно юнец, — разодетый в торжественный костюм, который совсем не годился для плавания и тем более для сражений. Чьи-то выстрелы терцероля отвлекли его, хотя целился некто, видимо, в самого Александра. Оный юркнул за близ стоящие бочки рядом с Джефферсоном. Капитан, как никак, должен защищать команду ценой своей жизни. ("Команду")

×××

На лице Александра ребяческое испуганное изумление, коего Томас никогда не видел раньше. Момент замедлился и расщепился на кадры. Из груди мужчины, что наставил пистолет в висок Джефферсона, бесстыдно торчал побагровевший клинок. Александров клинок. Его начало шатать. Он будто передумал убивать Томаса чужими руками, хоть сам этого и не понял. Гамильтон отпустил рукоять, влажную от пота, и попятился. Он смотрел на своего капитана, потому что не хотел наблюдать, как падает стонущее тело. Ни клинка, ни силы духа, только окровавленные доски под новым торжественным камзолом.

×××

Близился вечер. Солнце скрылось за линией моря. Александр стоит, свесив руки над бортом. Слышит сзади знакомые тяжёлые шаги, съеживается по привычке, но ничего не происходит. Томас подходит ближе и повторяет позу Гамильтона. Он на удивление спокоен, даже немного смущен. — Завтра мы будем на месте. — Да. Некомфортно. Но получше, чем раньше. Кажется, капитана ранили в сердце, он умер где-то в своей каюте, среди всего того хлама, который он там хранит, а на его месте сейчас стоит другой, более почтительный, более благоразумный человек. Джефферсон любил нагнетать. Даже молчать рядом с ним нужно было правильно, не шуметь, да и лучше вообще не существовать. Раньше Александра сие беспокоило, сейчас же на это не хватало сил. Скоро все закончится, кому бы тут было бы не плевать на ещё один потенциальный рубец на шее. Капитан пристально посмотрел на парня, так серьезно, что от этого утекали последние крупицы чего-то комфортного. Противные, скользкие щупальца, они душат, душат мучительно долго, не давая потерять собственное сознание. Все исчезает. — Ты спас меня, — он в смятении, совсем наивном. Гамильтон посмотрел на него. — Что? — Ты сделал это. Почему? — Потому что без тебя меня разорвет на части твоя команда. Здесь валидно только твое слово. Джефферсон не услышал того, чего хотел. Возможно, он ждал более честного ответа, но допустить этого Александр, увы, не мог. — И все? — И все. Что ты хотел? Джефферсон украдкой посмотрел в сторону Александра. Будто порываясь что-то сказать, он вдохнул и снова устремил взгляд на океан. Синеющее дрожащее полотно повторяло настроение капитана. Оный молчал, и время шло по обычному медленно. — Знал бы ты, как тяжело смотреть на тебя. — Томас выплюнул это, как самое пошлое оскорбление, но Александр только удивлённо обернулся ему, уходящему с палубы, и постигла его ужасная правда, что в голосе он точно узнал настоящее отчаяние. А начало этого чувства было непонятно, но так человеческое существо и работает, что если все понятно, то вряд ли оно может быть живым. Парень теребил перстень на большом пальце, не думал ни о чем, хотя хотелось бы обдумать все с самого начала. Не оставалось желания нагружать себя перед возможной смертью. Забавнее и придумать трудно.