Важная дата

Из трубки доносится раздражённый, злой и отдающий непривычным холодом голос. Я почти плачу, потому что за последние несколько дней этот звонок — не первое, что выбивает меня из привычной атмосферы спокойствия и стабильности. Всё как-то одновременно навалилось: курсовая, выговор за прогулы, наконец прознавшая про мои ночёвки не в общежитии коменда и теперь ещё это… Держу телефон в опущенной руке, но всё равно слышу, как мама плачет и продолжает отчаянно проклинать меня, будто её жизнь закончится из-за моей безответственности. Ну да, отчисляют, да — это плохо, ужасно, отвратительно, я плохой и неблагодарный сын, но зачем так кричать? «Всеволод, ответь мне!», — слышу особенно требовательный и истеричный выкрик и возвращаю телефон обратно к уху, ожидая новых нотаций. Мама молчит. Долго. Слышу, как она тихо плачет, и очень надеюсь, что рядом нет отца. Он, конечно, не любитель со мной разговаривать, но выхватить у неё трубку и подробно описать, что он со мной сделает за слёзы матери, может. — Мам? — решаюсь позвать её, но всхлипы становятся только громче. Я и сам уже на грани, но пока держусь. — Это же ещё не окончательно… — Не окончательно, как же! — снова кричит, и я морщусь. Они с отцом всегда были непробиваемыми пессимистами. Может, поэтому я так бесил их своей верой в добро и лучший прекрасный мир? — Декан сказал, что ты прогулял почти весь семестр! Где ты таскался? Мы с отцом оплатили твои курсы, платим за общежитие, за еду… Очень хочется сказать, что за еду я плачу сам. У меня есть стипендия, и её на это вполне хватает. Но вот по поводу остального мне ведь сказать нечего… — Он преувеличивает, — нашёлся с ответом я, но недоверчивый вздох лишил меня веры в то, что этот аргумент сработает. — Правда, мам, я прогуливал только лекции. На все семинары я ходил, домашку… ну, чаще всего я её делал. Меня же не лишили стипендии! Они вообще не замечали, что я что-то прогуливаю. Если бы не проблемы с курсовой, они бы даже не узнали. — Что в школе был бестолочь, что сейчас. В голосе так и сквозит разочарование, и я не выдерживаю. Одинокая слеза таки катится по щеке. Если так и продолжится, то я совсем разревусь, а ведь Дима вот-вот вернётся. Нельзя, чтобы он такое застал… — Когда ты приедешь домой? — разочарование ушло, и теперь мама задаёт вопросы без единой эмоции. Строго, холодно и резко, как обычно делал отец. — Папа купит тебе билет, только скажи точную дату. И мне же не надо ничего подписывать? — Я уже давно совершеннолетний, — отвечаю так же холодно, но внутри бушуют эмоции. Хочется продолжить мямлить о том, что я всё исправлю, как я делал в начале этого разговора, когда только ответил на звонок. — Знаешь, это не так уж и заметно. Так когда? Долго не отвечаю, потому что знаю, что после моего ответа разразится буря. Как бы им не хотелось убить меня при личной встрече, домой я ни за что не поеду. Найду работу, буду отдавать Диме половину коммуналки, но не поеду. — Если ты думаешь, что отец успокоится, пока ты будешь тянуть, то спешу тебя огорчить, — снова заговорила мама, и я почувствовал, как на меня накатывает гнев. Общается со мной, как с маленьким. Всё ещё думает, что можно пригрозить папой, и я буду слушаться. — С деканом разговаривал он. Из общежития тебя выселят в тот же день, когда будет подписан приказ, так что сейчас же беги в деканат и узнавай, если до сих пор не додумался спросить. — Я не поеду домой. — Как же! — Не поеду. Опять наступила тишина, и я передумал что-либо объяснять. Плевать. Они всё равно разочарованы и считают меня безнадёжным и тупым. — Я сама позвоню в деканат и всё узнаю. Жди, пока перезвоню, — слышу я и не успеваю ничего сказать, потому что в трубке раздаются короткие гудки. Швыряю телефон на другую сторону дивана и наконец даю волю слезам, которые вырываются сразу же, стоит айфону с какой-то невероятной грациозностью подскочить по дуге и громко стукнуться об паркет. Уже представляю этот позорный разговор — мама никогда не упускала шанса пожаловаться на меня всем своим знакомым. Всё выдавала: и как я кота забыл покормить, и как уроки не хочу делать и даже то, как в очередной раз от отца получил, не стеснялась упоминать. Всё у неё всегда просто: я плохой и ничего не умеющий, а они с папой из кожи вон лезут, чтобы меня в жизни устроить. Удивительно, что профессию позволили выбрать, но и тут я налажал — худший сын на свете. Слышу, как поворачивается в замке ключ и вздрагиваю, пытаясь стереть с лица слёзы. Это, наверное, бесполезно, потому что чувствую, что всё лицо опухшее и красное. — Почему телефон валяется? — первый же вопрос от довольного Димы. Смотрю на то, как его улыбка медленно сползает, стоит ему заметить зарёванного меня, и становится совсем стыдно за то, что испортил настроение ещё и ему. У нас ведь на сегодня были большие планы… — Что случилось? Он подходит и садится на диван, кладёт руку мне на колени, которые я только что прижимал к груди, но теперь вытянул, чтобы держать хоть какую-то дистанцию. Не хочу, чтобы меня жалели. Не заслужил. — Сева, что случилось? — переспрашивает он испуганно, но я только качаю головой, пряча взгляд. Он тоже ещё не знает про отчисление. Я никому не говорил и надеялся, что успею со всем справиться сам. — Не молчи, ты меня пугаешь. Шмыгаю носом и снова вытираю глаза. Надо рассказать, но если и Дима мне нотации начнёт читать, то я совсем загнусь. Думаю о том, что если бы не мама, то я бы сейчас уже стоял на коленях и ждал, пока мне прикажут что-нибудь сделать. Мурашки по коже от одних только мыслей о первой настоящей сессии. Хотел даже в календаре этот день отметить — важная ведь дата — хотя я до сих пор не совсем представляю, как это должно выглядеть. Страшно, не очень понятно, но интересно. Дима меня целый месяц уговаривал попробовать — говорит, что раз я так усердно интересуюсь, то нечего нос воротить. Не понимает, что я интересуюсь не потому, что мне это нравится, и я хочу это попробовать. Но я и сам не могу себе объяснить, почему продолжаю лезть и изучать, так что понимаю его желание. Долго не отвечаю на вопрос, и Дима вдруг встаёт и уходит. Слышу, как хлопает шкафчик на кухне, как едва слышно соприкасается со столешницей кружка, а затем течёт вода. Когда он возвращается, я уже успеваю успокоиться. — Пей, — сует мне кружку, не желая принимать отказов, но в то же время делает это с такой нежностью, что становится только хуже. Сейчас ведь будет на меня злиться. Медленно глотаю холодную воду, что к удивлению действительно помогает расслабиться и перестать трястись. Дима наблюдает за мной, сидя на расстоянии, уже не гладит мои ноги и вообще к ним не прикасается. Просто ждёт. — Теперь можешь рассказать, что такого могло случиться за тот час, что я был в магазине? Забирает у меня пустую кружку, хотя я бы её ещё подержал — было бы куда деть руки. Полулежу на подушке, упёртой в подлокотник, и не знаю, куда себя деть. — Мама звонила, — наконец решаюсь объяснить я. Чего тянуть? — Мы поругались. — Из-за чего? Молчу, глядя на свои колени. — Опять из-за денег? — пробует он. Я отрицательно качаю головой. Из-за денег мы только один раз поссорились, когда я потратил часть, которая была выделена на оплату курсов, на приставку. Она была слишком уж дорогим подарком на день рождения от Димы, и я просто не мог её принять так просто. Думал, что успею доложить со стипендии, но стипендия ушла на всё подряд, но не на курсы. — Что тогда? — Меня отчисляют. — Что? Смотрит на меня с таким удивлением, что мне аж неловко. Да, я ведь всегда поддерживал образ хорошего студента, никогда не признавался в неудачах, а если Дима что и узнавал, то всё сводилось к шуткам и обещанию наказания, которого никогда и не было, если не считать того случая с линейкой. Видимо, я настолько несерьёзно отношусь к своей жизни, что он даже не смог ничего заподозрить. — Ещё есть шанс восстановиться, но это вряд ли получится, — объясняю я, хотя маме такое даже не говорил. Декан ей и сам скажет, дав ложные надежды. — Нужно закрыть все долги до следующего вторника, то есть у меня всего два дня: завтра и в понедельник. Я не успею. — Всё ты успеешь, — говорит уверенно и не ругается. Не знаю, что хуже: то, что он в меня верит больше, чем я сам, или то, что он не понимает масштаба катастрофы. — Я тебе помогу, что нужно сделать? — Не надо… — Что «не надо»? Почему ты мне не сказал об этом? — Потому что все вокруг и так разочарованы во мне. Я не хочу, чтобы и ты думал, что я не способен справиться с проблемами самостоятельно! — взрываюсь и тут же жалею об этом. Слёзы опять просятся наружу, но я сдерживаюсь. Тишина очень давит. — Я не считаю, что ты сам не справишься, я просто предлагаю свою помощь, — он говорит спокойно и успокаивающе. Аккуратно убирает мои ноги с дивана и подвигается ближе с намерением меня обнять. Я всё ещё думаю, что не заслужил это, но мне так хочется, что не выдерживаю и тянусь навстречу. — Расскажи подробнее. За что именно отчисляют? Какие-то проблемы с курсовой? — Вроде того, — почти шепчу куда-то ему в рубашку, но он слышит. — Не страшно, я ведь тоже когда-то сдавал. Помогу с оформлением, проверю содержимое. Какая у тебя тема? — Это не всё, ещё… у меня слишком много прогулов, и коменда узнала, что я почти не ночую в общаге. Декан сказал, что это подходит под пункт «Нарушение дисциплины», хотя это хрень полная. — Что за прогулы? — не понимает он. Поворачивает голову, пытаясь на меня посмотреть, а я только усиленнее прячусь. — Что-то я не помню, чтобы ты прогуливал. — Я только на последние или первые пары не ходил. И всё только лекции! Семинары ни разу не прогулял. — И всё же. «Слишком много» — это сколько? Молчу, потому что назвать цифру как-то стыдно. Там, оказывается, столько накопилось, что даже я был шокирован, когда мне это озвучили. Когда валялся с утра лишний час с Димой или прибегал домой раньше, чем следовало, даже не задумывался, что пора остановиться. — Много, — бормочу едва слышно и шмыгаю носом, демонстрируя, что мне очень жаль, что так произошло. Чувствую, что он из последних сил сдерживается, чтобы не высказать мне всё, что он об этом думает — высказал бы, если бы я не был так расстроен из-за звонка мамы. — У меня незачёт по физре. Его я точно уже не исправлю. Физрук в отпуске. — А раньше ты об этом не думал? — Я не знал… я же не ходил на физру, как я мог узнать? — Одногруппники тебе ничего не передавали? — Им всё равно. Он вздыхает и вдруг отстраняется. Смотрю на него жалобно, одним взглядом умоляя вернуться, но он не обращает на меня внимания. — Закрой то, что сможешь, а насчёт физры, думаю, договоришься, — наконец предлагает решение проблемы. Я не свожу с него взгляда. — Главное, не впадай в панику — администрация любит угрожать, чтобы такие, как ты, не затягивали с исправлением ошибок. «Такие, как я»… У меня вообще-то хорошая успеваемость. Хочется ему это сказать, но понимаю, что это будет откровенным нытьём. — Зачем ты родителям рассказал? Знаешь же, что ничего хорошего из этого не выйдет, — он смягчается и снова поворачивается ко мне. Смотрит с жалостью, а мне тошно. — Я не говорил. Декан сам им позвонил, хотя утверждал, что сегодняшний разговор только между нами. Не знаю, зачем он это сделал, ещё и отцу позвонил… повезло, что они подумали, что я прогуливаю и в общаге не ночую из-за какой-то девчонки, а если бы… Он меня убьёт! — Не убьёт. — Убьёт. Мама требует, чтобы я ехал домой, потому что из общаги меня выселяют. Он так просто этого не оставит. — Ты никуда не поедешь. Будешь жить здесь. И восстановишься — даже не думай об обратном. — Не получится… — И это мне говорит тот, кто кричал, что он в этом доме единственный оптимист? — улыбается, но мне слишком грустно, чтобы веселиться. Жму плечами и смотрю вниз. — Всё у тебя получится. Говорю же, я тебе помогу. Он целует меня в лоб, на что я никак не реагирую. На словах всё так просто, а на деле… — Сейчас приготовлю ужин. Выпей пока валерьянки и успокойся. — Она не поможет… — Так, прекрати это. Ведёшь себя, как… как я, когда всё плохо. Не могу сдержать улыбку и поднимаю на него взгляд. Он улыбается в ответ. — Ладно, — наконец киваю и встаю с дивана. Подбираю телефон и с досадой замечаю пару новых царапин на стекле. Стою на месте какое-то время, а потом решаюсь спросить. — А что насчёт… ну… — Отдыхай. Перенесём на другой день, ничего страшного, — доносится с кухни.