Важная дата

За выходные успеваю ещё несколько раз поругаться с мамой по телефону и только к понедельнику наконец понимаю, что трубку лучше не брать вообще. Пью валерьянку, как и сказал Дима, но чувствую, что это не помогает. Зарываюсь в учёбу так, что забываю поесть и поспать, но это приносит свои плоды. Курсовая сдана, девяносто процентов пропусков отработано и мне даже удаётся добиться поддержки куратора, что совсем уж удивительно, учитывая то, что я видел его всего три раза в жизни. Ему как-то удаётся добиться того, чтобы мне дали чуть больше дней на то, чтобы всё исправить, так что к четвергу я снова превращаюсь в примерного студента. Декан всё ещё грозится меня отчислить, но в то же время желает хорошо сдать сессию, которую мне перенесли аж на сентябрь, потому что пока я разбирался с долгами, одногруппники сдали два первых экзамена, к которым меня не допустили. Обидно, что мне почему-то не позволили сдать остальное, что ещё только грядёт. Отправили к тем, кто по какой-то причине не смог явиться на сессию сейчас: болезнь там или отъезд, но так, наверное, даже лучше — успею хорошо подготовиться. И что самое главное — декан обещает больше не звонить родителям, наконец понимая, что я уже большой мальчик. Почти двадцать лет, как никак, какого чёрта он вообще им позвонил? Прихожу домой уставший, но счастливый. Огорчаюсь, не застав Диму, и радуюсь своей маленькой победе в одиночестве за просмотром какой-то совершенно не смешной комедии по телевизору. Телефон начинает вибрировать совершенно внезапно, и я не сразу решаюсь проверить, кто звонит. Наверняка мама. Она названивает мне каждый день по несколько раз, рассказывает, что снова начала пить таблетки, и игнорирует сообщения, которые я отчаянно посылаю ей, надеясь на понимание. Как бы не так. Всё же достаю айфон из кармана и так и замираю то ли от удивления, то ли от ужаса. Отец звонит. Если просмотреть журнал звонков, то там должно быть всего две строчки: первая, когда я позвонил ему из больницы, чтобы поздравить с днём рождения, а вторая, когда он звонил мне во время моего неудавшегося побега из дома посреди ночи. Всё это было больше четырёх лет назад, поэтому видеть этот входящий сейчас было не то что плохим знаком — отвратительным знаком. Так и продолжаю смотреть на экран, не в состоянии ответить. Что он хочет сказать? Мама мне уже всё высказала: и про то, какой я неблагодарный, и про то, как они с папой стараются мне помогать, и про то, что нас ждёт очень серьёзный разговор, когда я приеду. Знаю я эти разговоры, хотя надеялся, что они уже в прошлом. Наорут, обзовут, а потом ещё, скорее всего, побьют, после чего сами же будут причитать, как им плохо и как им жаль меня несчастного. Рассказывал как-то Диме об их методах, и он, как самый отъявленный садист, конечно, перепугался до чёртиков, хотя и сам, вроде как, не против меня побить. Нет, это даже словом «побить» назвать сложно. Скорее «пошлёпать». Больно, иногда неприятно, но всегда без последствий и очень даже возбуждающе. Привык уже к лёгкой боли и даже умудрился влюбиться в неё, но прекрасно знаю, что то, что меня ждёт дома, выходит за все рамки того, что я способен выдержать как физически, так и морально. Экран гаснет, и телефон наконец успокаивается. Я всё смотрю на него, не желая верить в то, что только что видел. Плакала моя поездка домой на каникулах, теперь вообще туда не сунусь. Шок и недоверие собственным глазам как-то быстро сменяются тревогой. Боюсь представить, что происходит дома, и до чего они успели додуматься. Вообще не удивлюсь, если отец примчится в общагу и увезёт меня силой. Дрожащими руками включаю телефон и строчу маме новое сообщение. Зависаю, так и не нажав на отправку, и смотрю на предыдущие десятки непрочитанных строк. Закрываю переписку и открываю другую — пустую. Пишу, не попадая по символам, но Т9 спасает. Отправляю. Значок обновляется почти сразу же, и я с ужасом наблюдаю за тем, как отец что-то печатает в ответ. Отец 15:58 Билет куплен. В субботу в 15:20 домой.

Я 16:00 меня не отчисляют, я всё сдал

Отец 16:00 Билет куплен. Начинаю писать снова, но стираю. Это всё бесполезно, его не переубедишь. Не успокоится, пока не добьётся своего и лично не увидит, как я страдаю из-за своей же глупости. На почту приходит письмо. Даже не открываю, потому что знаю, что там билет. Руки снова трясутся, поэтому выключаю телефон и кладу его на журнальный столик. Это конец. Хотя чего я ожидал? Всё равно ведь пришлось бы ехать на каникулах, из общаги же всех выгоняют. До самого вечера места себе не нахожу и не знаю, что сделать, чтобы перестать паниковать и винить себя за то, что довёл ситуацию до этого уровня. Хотел отпраздновать относительно успешное окончание семестра, но вести от родителей снова всё испортили. Дима приходит домой только в восемь и сразу же пытается разузнать, чего в итоге мне удалось добиться. Вижу, что он надеется на хорошие новости, поэтому просто не могу вывалить на него плохие. — Я всё сдал, меня не отчисляют, но экзамены всё равно на сентябрь перенесли, — говорю, пытаясь натянуть на лицо улыбку. Судя по всему, у меня даже получается. — Умница, — улыбается и целует меня, я с удовольствием отвечаю и окончательно убеждаюсь в том, что новость об отъезде лучше отложить. — Ужинал уже? — Тебя ждал. — Садись тогда, я сейчас приду, и всё мне расскажешь. Рассказывать особенно нечего, поэтому тишина наступает довольно быстро. Я молча перебираю вилкой спагетти и время от времени пытаюсь съесть их так, как показывают в мультиках. Дима только смеётся, но у меня всё получается, стоит добавить немного соуса и облизать губы. — Готов сегодня попробовать? — спрашивает так неожиданно, что чуть не давлюсь чаем. Конечно, я не забыл про его слова о том, что наш маленький эксперимент переносится на четверг, но думал, что он и сам уже передумал. — Ну… да? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет, я готов. Точно. — Хорошо. Больше ничего не говорит, и я начинаю серьёзно нервничать. Мысли о переписке с отцом всё ещё не отпускают, из-за чего я не могу сосредоточиться и заставить себя думать о чём-то, кроме этого. Чуть не разбиваю тарелку, когда кладу её в посудомойку. — Ты в порядке? — Дима, конечно же, замечает и смотрит на меня с подозрением. Чёрт. — Нормально, немного волнуюсь. — Я же с тобой, — обнимает меня сзади, и я действительно успокаиваюсь. Удивительно, как он может быть одновременно таким мягким и суровым, когда дело доходит до его желаний. — Сначала мы всё обсудим и только потом начнём. — Мне кажется, у меня не получится… ну, я не очень умею слушаться. Хитро улыбаюсь, что, кажется, только больше его заводит. Смотрит на меня наигранно строго. Не знал бы, что он так быстро умеет перевоплощаться, подумал бы, что он серьёзно разозлился. — А я тебя заставлю, — обещает и угрожает одновременно, но я только смеюсь. Так, нужно настроиться, а то я и тут облажаюсь. — Иди первый в душ. Киваю и плетусь в сторону ванной. Тёплая вода помогает расслабиться и окончательно отпустить все плохие мысли. Сегодня важный день, нельзя его портить плохими мыслями. Разберусь со всем этим позже, а сейчас отвлекусь и получу удовольствие. Заканчиваю и сразу иду в спальню, где Дима уже задёрнул шторы и переключил светильники в режим, при котором в комнате хоть и был свет, но его оказалось настолько мало, что проще было назвать это темнотой. — Я скоро, — пока он вышел, я плюхнулся на застеленную пушистым пледом кровать. Плохое решение, но убирать ничего я не решился. Взгляд опустился к комоду, нижний ящик которого я обследовал уже много раз, пока Димы не было дома. Жалею об этом, потому что, во-первых, нашёл там целую кучу страшных и не совсем понятных вещей, а, во-вторых, испортил интригу. Хотя не уверен, что хочу испробовать хоть что-то из этой скромной коллекции. Разве что паддлы. Но не тот деревянный — нет. Дима возвращается, и я инстинктивно ёрзаю, глядя на него сверху вниз. Он тоже надел домашнюю футболку и спортивные штаны — ничего особенного, но я всё равно посмотрел на него, будто увидел в первый раз. — Что, кожаных трусов не будет? — не могу не пошутить, потому что обстановка слишком уж накалённая. Он аж меняется в лице от такого приветствия. — Ну, знаешь, как в фильмах. Заходит чувак в латексе с плёткой и стрёмной маской... страшный такой. — Это не совсем то, о чём ты должен сейчас думать. И в каких это таких фильмах это есть? — Что, хочешь посмотреть? Так и знал. — Считай, кое-кто уже нарвался на наказание. Замолкаю, потому что знаю, что только всё испорчу своей тупой болтовнёй. Нужно сосредоточиться и доставить нам обоим удовольствие, а не вести себя, как ребёнок. — Давай сначала разберёмся с правилами, — он наконец закрывает дверь, и я и вовсе сглатываю. Волнение почему-то нарастает слишком быстро. — Я знаю правила. — Если ты думаешь, что достаточно того, что ты прочитал в интернете, то нет. У нас должны быть свои правила. Я уже тебя хорошо знаю, примерно представляю, к чему ты готов, а к чему нет, но всё же… Ты так и не рассказал мне, что знаешь ты. Подходит к комоду и открывает тот самый ящик. Я внимательно слежу, пытаясь разглядеть, что он там делает. — Так, ты когда успел сюда влезть? — спрашивает довольно строго, будто уже входя в роль, а я не знаю, как мне ответить. Как он вообще узнал? Сантиметры высчитывал? — Иди ко мне. Поднимаюсь и медленно иду по ковру, шаркая по нему босыми ногами. Присаживаюсь рядом и вижу то, что видел несколько раз до этого — всё на месте, никаких признаков вмешательства. — Рассказывай тогда, что из этого «да», а что сразу «нет», раз всё изучил, — смотрит на меня, отчего я неловко поджимаю губы. Вот так сразу сказать? А если я всё отнесу в «нет»? Он же обидится… — Если объяснишь, что ты собираешься с этим делать, то скажу, конечно. А то большинство выглядит, как какая-то упряжь для цирковых лошадей. Вот это что? Снова не могу обойтись без шутки, но, к облегчению, он тоже разделяет моё веселье. — Это то, что будет, если ты продолжишь озвучивать свои язвительные комментарии вместо того, чтобы сосредоточиться. Кляп. — Нет, спасибо, — аккуратно кладу вытянутое нечто обратно и даже немного брезгливо отбрасываю. Молчание — та ещё пытка. — Жаль, — насмехается надо мной, за что удостаивается убийственного взгляда. — Тебе бы пошло. — Как я буду говорить стоп-слово, если я не могу говорить? — Я пойму, если ты попытаешься его сказать, не волнуйся. Но ещё существуют дополнительные жесты, ты разве о них не читал? — Я не читал всё подряд, только самое… ну, главное, вроде как. — Ладно, может тогда скажешь, как ты вообще себе всё это представляешь? Мне нужно понять, на одной ли мы волне. — Ну… я должен подчиняться, а ты можешь делать всё, что захочешь, но остановишься, если я скажу стоп-слово, да? — Это если в двух словах — в процессе поймёшь больше. Продолжай. Фыркаю и вытаскиваю следующие ремешки. В этот раз намного длиннее и ещё более непонятные. Сам гуглить не пытался, потому что боялся что не смогу потом сложить всё также аккуратно, когда рассмотрю. Теперь сразу понимаю, что это что-то для бондажа? Видел такое в каком-то ролике, но умных слов так и не выучил. Сейчас точно облажаюсь. — Это в «может быть, но пока ещё нет», — откладываю в сторону и наблюдаю за реакцией. Его лицо непроницаемо. Хорошо. — А вот это сразу «нет». — Почему это? — берёт в руки тот самый дырявый деревянный паддл. Дыры складываются в небольшой узор, и мне аж плохо становится от представления того, с какой силой надо ударить, чтобы этот узор оставить на коже. Или это только для недолговременного эффекта? Нет, даже так не хочу. — По-моему, это бы тебе тоже пошло. Знаешь, есть ещё такие с разными символами и надписями… — Мне больше кожаный нравится, — выкручиваюсь, пока он не начал мне рассказывать всякие пошлости. Видел я! И не очень хочу, чтобы на моей заднице хоть что-то из тех тупых фразочек было написано. Он всё же кивает, откладывая паддл в сторону. Роемся дальше, и я почти всё откладываю в «нет» или «пока ещё нет», не замечая, что осталось целое ничего. Виновато смотрю на него, пока он сидит, держа в руках один единственный паддл и парочку крепких верёвок, которые я тоже хочу отложить в «нет», потому что согласен только на ленты. — Для начала нам хватит, — успокаивает, хотя я уже ни в чём не уверен. — Теперь к главному. Объясняет мне то, что я уже и так знал: правила, использование стоп-слова, безопасность. Я должен быть честным и сразу же сообщать о своих чувствах, если вдруг мне станет плохо или слишком страшно. От одного только предупреждения как-то не по себе, и я понимаю, что вру прямо сейчас, не рассказывая о том, что мои мысли где-то далеко, и что я в любой момент могу снова занервничать, едва подумав об отце и о доме. Пытаюсь сосредоточиться, но всё равно возвращаюсь. Особенно, когда Дима напоминает, что я уже заработал «наказание» за свои неуместные шуточки. Понимаю, что он пытается показать мне, что хоть что-то привычное в сессии всё-таки будет, но сам уплываю куда-то в сторону гнетущих мыслей о том, что заслужил куда больше, чем он собирается сделать. Очень хочется избавиться от этого чувства, но ничего не выходит. Когда он заканчивает с объяснениями и дожидается моего кивка, всё начинается. Даже тон его голоса сразу меняется: становится приказным, требует полного послушания. Мне бы, наверное, понравилось, если бы я тут же не провёл параллель с отцом. Он тоже так говорит. Не переходит на крик, в отличие от мамы — просто говорит, а если с первого раза не доходит, повторяет ещё более требовательно и только потом орёт. У меня на этот тон даже своеобразный инстинкт выработался — сразу реву. Так что сейчас только каким-то чудом заставляю себя переключиться и думать о другом. — Неси сюда, — Дима кивает на верёвки, которые оставил на полу, и я сразу теряюсь. Поднимаю их, конечно, но замираю, не пройдя и половины пути. — Может лучше ленты? — спрашиваю и тут же удивляюсь, как спокойно звучит голос. Дима долго смотрит на меня, но всё же кивает. Понимает, что мне не по себе. — Хорошо, но только на первый раз, чтобы ты привык. Возьми в верхнем ящике. Киваю и, бросив верёвки обратно на пол, открываю верхний ящик. Подарочные ленточки, которые я несколько раз использовал для упаковки подарков, а потом исключительно для подобных игр лежат справа на самом видном месте. Беру их, но взгляд цепляется ещё и за нераспакованные галстуки и новенький ремень, которые аккуратно скрученные лежат прямо по центру. Вот же… Очень долго думаю, но всё же вытаскиваю ремень и поворачиваюсь. Дима смотрит на меня с немым удивлением, сомневается, но, кажется, не спешит противиться и даже интересуется. Кивает, снова предлагая мне подойти, и я иду, теперь волнуясь ещё больше.