Важная дата

— Это самое странное занятие, за которым я тебя когда-либо заставал. Дёргаюсь от неожиданности и тут же пытаюсь развернуться. Из-за того, что скрестил ноги, это получается не очень, да ещё и какая-то пряжка больно впивается в бедро. Ругаюсь и с шипением ёрзаю на ковре, проклиная всё на свете. Дима с этого только смеётся и всё же догадывается пройти в комнату и присесть на кровать. Смотрю на него снизу вверх и мысленно осуждаю за вторжение. — Не говори, что хочешь собрать из этого Железный трон, — усмехается он, на что я закатываю глаза. Серьёзно? Это первое, что он придумал? — Кожаный, если точнее. — Нет. Отворачиваюсь от него и вновь принимаю позу призадумавшегося мудреца. Спиной чувствую, как Дима с меня ржёт, но никак на это не реагирую. — Ты где столько взял-то? — спрашивает он, понимая, что я не собираюсь объяснять, что вообще происходит. — Ты же, вроде, не носишь. — Это твои, — печально вздыхаю, сам не понимая, почему. Ремней, разложенных полукругом, словно отходящие от меня лучики, действительно многовато. Не знал, что у Димы такой разнообразный гардероб, пока не порылся в шкафу и комоде. Сам и правда никогда не носил — ещё с детства привычка. Как-то мама купила мне один на рынке, а я в первый же день его выкинул. Мне почему-то казалось, что отец выдернет его без причины, как только увидит. Конечно, он бы такого не сделал — это была какая-то глупая паранойя, из-за которой я всю жизнь страдал, пытаясь незаметно подтянуть сползающие штаны… нужно было купить подтяжки. Спустя некоторое время мы всё же сталкиваемся взглядами. Он всё ещё в недоумении, а у меня — сплошная безысходность. Надо бы озвучить свои мысли, но это всё так глупо, что я ни в чём не уверен. — Они все такие одинаковые, — всё же говорю я, но он вряд ли понимает, к чему я клоню. Конечно, я же устроил тут выставку и вздыхаю. Какой нормальный человек вообще поймёт, чем я занимаюсь? — Закрой глаза. — Зачем? — Ну закрой. Смотрит на меня с недоверием и интересом одновременно, но всё же делает то, что я прошу. Понимаю, что нужно было попросить его ещё и встать, но ладно — и так сойдёт. Беру первый попавшийся ремень — с закруглённой пряжкой и гладкой зеленоватой кожей — складываю его несколько раз, приподнимаюсь на колени, примериваюсь и наконец резко впечатываю его Диме в бедро. Он, конечно, тут же подскакивает и открывает глаза, но я успеваю спрятать ремень за спиной. — Сдурел?! Улыбаюсь от того, как он обиженно пыхтит и смотрит на меня так, будто готов отомстить — не сомневаюсь, что и правда готов. Совсем не обижусь, если он это сделает. — Вот каким я тебя сейчас ударил? — Предупреждать же надо! — Да ладно, я думал, ты догадываешься, что я хочу сделать… — С чего бы?! Смотрю на него слегка виновато. Мне и правда жаль, я же не хотел его так пугать… Да, нужно было предупредить. Вечно я о таком забываю. Он всё же смягчается, но бедро потирать не перестаёт. Смотрит на меня с осуждением. Когда только мою привычку перенял? — Так каким? — невозмутимо спрашиваю я, и он пожимает плечами. — Каким-то… я должен был что-то особенное почувствовать? Угадать цвет? — Вот видишь, — указываю на остальные ремни, — они все одинаковые. — И? — всё ещё не понимает, к чему я клоню, хотя для меня всё очевидно. Оглядываюсь в поисках того самого рождественского бело-красного ремешка, который меня нисколько не смутил при использовании. Показываю ему. — Что? — Отличия нет, — чуть ли не радостно говорю я. — Мне было всё равно, когда ты использовал этот, но я психанул, когда ты взял… подожди… ты вот этот брал или вот тот? Показываю ему два абсолютно идентичных ремня, и он и сам не может понять, какой из них использовал на сессии. Бинго! — Видишь! — Эти тяжелее, — качает головой он, сравнивая рождественский и обычные. — Разница есть. — Но незначительная. С этим уже соглашается, и я остаюсь доволен. Что и требовалось доказать. Значит, моя идея не такая уж и плохая. Осталось её только правильно преподнести. Так, чтобы он меня понял и не психанул раньше времени. — Это всё в голове, — объясняю я, тыкая пальцем себе в лоб. — Если не смотреть, то вообще не понятно. Мне так в детской поликлинике советовали, когда прививку от гриппа делали. — К чему это всё? Смущаюсь, хотя, вроде как, давно уже переступил через это. Судя по его лицу, он уже обо всём догадался. — Ну… я думал, ты мне глаза завяжешь, и мы ещё раз попробуем? Понимаю, что всё же сморозил глупость, сразу же, стоит ему посмотреть на меня. Он явно не в восторге, хотя я ожидал хоть какого-то воодушевления. Думал, он хочет, чтобы мы сделали это снова. — Сдурел? — повторяет он, и я снова вздыхаю, принимая своё поражение. Или нет? — Может тебя ещё связать по рукам и ногам и на стенку подвесить? — А тебе такое нравится? — спрашиваю несерьёзно, но он, кажется, не улавливает ироничности. Ох, опять всё серьёзно. — Да шучу я! Не смотри на меня так. — Иногда ты перегибаешь. — Знаю. На мой обиженный тон он только больше хмурится, и я не выдерживаю. Снова сажусь на пол и утыкаюсь взглядом в ремни. Долго с ним не разговариваю. — Зачем оно тебе вообще надо? — в конце концов, вздыхает Дима. Сейчас будет пытаться меня вразумить, но мне это не нужно! — Ты хочешь удовольствие получить или очередную моральную травму? — Меня бесит, что меня триггерит. Хочу от этого избавиться. Вот и всё. — Сходи к специалисту. — Не хочу. — Сам себе противоречишь. Ничего не отвечаю и не смотрю на него. Хотел получить поддержку, но она явно мне сегодня не светит. Замечательно. — Перестань, — опускается рядом и берёт меня за плечо. Хочется скинуть его руку, но понимаю, насколько это будет глупо. И правда, сейчас ведь опять всё испорчу своими обидами. — Хочешь, давай опять рождественским? В честь праздника. День рождения, Рождество — какая разница? Однокоренные ведь. Улыбается, хотя я смотрю на него, как на идиота. Он над моей шуткой не смеялся, и я над его не буду. — Давай хотя бы попробуем, — умоляю я и, едва завидев его реакцию, спешу добавить. — Возьмёшь сразу два, я ничего видеть не буду, а ты используешь тот, который захочешь! Ну, пожалуйста! — Давай я тебе лучше паддлом всыплю для успокоения? — угрожает так, что у меня аж мурашки по коже. В любой другой ситуации согласился бы, но не сегодня. Сегодня я всё же планирую победить. — Нет, — качаю головой для пущей убедительности, но он только больше сводит брови. — Да ладно, это же интересно. — Что интересно? Мне интересно смотреть на то, как ты ревёшь полночи? Нет, спасибо. Очень хочется обозвать его бараном, как я обычно делаю в шутку. Только сейчас это будет не к месту, и он, скорее всего, завершит этот разговор и уйдёт на кухню. Проходили уже. — В прошлый раз всё было не так, — стараюсь объяснить, как можно спокойнее, но голос всё равно становится каким-то резким. — Это было спонтанное решение, я не успел подготовиться, а ты ещё и разговаривал так… сейчас всё будет по-другому! — А в позапрошлый раз что? Это было не спонтанное решение. — Это был первый раз! Ты вообще до этого меня не наказывал! Да что тебе стоит? Если что, я буду виноват. Наконец-то вижу на его лице нотки сомнения и уже заранее ликую. Убедил. Убедил же? Да, точно убедил. — Завязывать глаза я тебе не буду, — предупреждает он и тут же продолжает, замечая мой порыв спорить. — Не буду. И так отвернёшься. И если вдруг… — Если что, я сразу же скажу стоп-слово. — И будешь честно отвечать на мои вопросы, не будешь игнорировать малейшие сомнения и уж точно не будешь притворяться, что всё нормально. Хоть что-нибудь из этого не выполнишь, все выходные проведёшь в углу в прихожей, понял? — Почему именно в прихожей? — Там скучнее. — Изверг! — Я серьёзно, Сева, не подрывай моё доверие и сам не мучайся. Это не шутки. Если ты снова переоцениваешь свои силы… — Не переоцениваю. Мне только один раз нужно, а потом можем навсегда забыть. Честно. Явно не верит мне на все сто процентов, но соглашается. Благодарно улыбаюсь, а он целует меня и поднимается на ноги. Тоже хочу вскочить, но он качает головой и жестом велит мне остаться на полу. — Сначала я поем, а ты убери это всё, — кивает на ремни. — И выбери, какой хочешь. Только без фанатизма. Вот те два с заклёпками сразу на место. Киваю, и он уходит на кухню. Нехотя поднимаюсь и оглядываюсь, пытаясь понять, что вообще делать. Не помню уже, откуда какой ремень достал, поэтому забиваю, собираю всё в кучу и тащу к шкафу. Перед тем, как закинуть всё внутрь, откладываю рождественский ремень в сторону, а потом очень долго не могу решить, взять ли мне просто чёрный или чёрный потоньше. Первый — самый обычный — такой был у отца, а второй по ширине смахивает на рождественский, что было бы неплохо для выдуманного мной фокуса. Здравый смысл побеждает, так что выбираю второй. Не стоит мучить себя больше, чем нужно. Дима прав, если я решился на такое, то должен сократить риски до минимума. — Как дела? — спрашивает Дима, когда я уже сижу на кровати с двумя ремнями на коленях. Всё ещё пялюсь на них, пытаясь понять, страшно мне или нет. Вроде, нет, но волнение всё равно присутствует. — Ты точно готов? — Точно, я просто думаю. — Что-то надумал? Садится рядом и тоже смотрит на ремни. Я вздыхаю и снова не знаю, как объяснить. В итоге просто шучу: — Надо было вчера пробовать, чтобы традицию не нарушать. Он усмехается и гладит меня по спине. От этого становится так спокойно, что все мысли отходят на второй план. Вчера мы очень хорошо провели время — были только вдвоём. В гости звать мне было особенно некого, с семьёй встречаться не было никакого желания, так что мы устроили что-то вроде свидания: сходили в кафешку, погуляли по городу, а вечером вернулись домой и занялись самым что ни на есть обычным сексом. Без всяких там садомазо, что в последнее время даже удивительно. Это словно был один из самых первых дней нашего более тесного знакомства. Как же всё изменилось всего за полгода. — Пойдём в гостиную? — предлагает Дима, и я соглашаюсь. Сменить обстановку тоже будет полезно — меньше триггеров. — Давай на подлокотник. Отдаю ему ремни, а сам стягиваю штаны и осторожно укладываюсь. Не самая удобная для меня поза — ноги или болтаются или скользят по полу, спина почему-то затекает быстрее, но на кровать проситься всё равно не хочу. Слышу, как он откладывает один из ремней на подоконник. Пытаюсь по звуку понять, какой именно, но, конечно же, ничего не выходит. Вообще-то, догадываюсь, что он использует рождественский, потому что чувствую слабую долю неуверенности. — Считай погромче, чтобы я знал, что ты в порядке. — Ладно. — Будет двадцать. — Наконец-то согласно возрасту? — знаю, что это — как обычно, но не могу не пошутить. Чувствую, что он улыбается. — Конечно, юбилей ведь. Важная дата. Издаю полунервный смешок. Сейчас, когда я уже лежу с голой задницей, не переживать невозможно. В любом случае будет больно, а приятный трепет, который обычно у меня бывает в самом начале, почему-то почти не ощущается. Наверное, я слишком сильно накрутил себя. Первый удар выходит каким-то странным, хоть и довольно ощутимым. Я будто пропускаю его — даже посчитать забываю из-за до боли знакомого звука. Разве у рождественского такой был? Плохо помню, потому что и тогда волновался. Наверное, был. Да… Дима не решился бы взять чёрный. Не решился же? — Ну что? — спрашивает Дима, и я очень ему благодарен за то, что он так умело скрывает свою обеспокоенность. — Считать кто будет? — Всё нормально. Один. Выжидает, явно пытаясь понять, говорю ли я правду, а потом снова опускает руку. Слабее, но я всё равно морщусь. Называю цифру, чувствую, как набухает горячая полоса, и готовлюсь к следующему. До пятого всё одинаково, но шестой уже привычно болючий. Считаю теперь с переходом в шипение и драматичное подвывание — не настолько драматичное, чтобы Дима подумал, что я не в порядке. Скорее наоборот. Я ведь обычно так себя и веду, а если бы мне было действительно плохо, я бы молчал. Дима, кажется, тоже напрочь забывает о былом волнении. Раскрашивает мой зад с предельной точностью, отчего под конец я чувствую, что нетронутого ремнём места совсем не осталось. Дышу, стараясь прийти в норму. Болезненная пульсация отступает довольно быстро, сменяется приятным послевкусием. Дима присаживается рядом с диваном, гладит меня по спине с едва заметной улыбкой и явно хочет что-то сказать, но ждёт, пока я успокоюсь. Я тоже жду. — Доволен? — спрашивает он как-то загадочно, и я чувствую подвох. Киваю, и он показывает мне чёрный ремень. Смеётся с моей реакции. — Ты серьёзно?! — удивляюсь так, будто не догадывался. До последнего сомневался, но, кажется, какая-то разница всё же существует. — А что? — Я был уверен, что ты не решишься его взять! — Ты же этого и хотел, разве нет? Радуюсь, будто в лотерею выиграл. Вот никогда бы не подумал, что буду счастлив тому, что меня отхлестали страшным и ужасным ремнём, который мне чуть ли не в кошмарах снился. Значит, сработало. Это же всё? Я поборол свой страх? Хотя нет, явно же случайно вышло. Так не считается. — Ты совсем разницы не почувствовал? — спрашивает Дима, сбивая меня с дорожки драматизма. — Мне показалось, что ты замер в начале. — Звук другой. Но я всё равно сомневался, что ты именно его взял, так что не придал значения. Сейчас совсем не страшно. — Уверен? Смотрю на ремень, потом на Диму. Уверен ли я? Кажется, не осталось уже ничего, в чём бы я был не уверен, когда он рядом. Может в этом всё дело? Что-то ведь изменилось с прошлого раза? — Уверен. Он довольно хмыкает и откладывает ремень на журнальный столик. Целует меня в лоб, убирает волосы с лица и помогает подняться. Боль опять возвращается, из-за чего я морщусь, но это теперь настолько знакомо и привычно, что я легко с этим справляюсь. — И всё равно мне больше нравится линейка, — вдруг ни с того ни с сего признаётся он, и усмехается, столкнувшись с моим непонимающим взглядом. — Что? Если ты думал, что я расстроюсь, если мы исключим какой-то девайс, то нет. Есть много альтернатив, так что не зацикливайся на том, чтобы полюбить все. Попробовали ремень, нам не понравилось — выкинули. Не обязательно к нему возвращаться. — Но я хотел. Это, вроде как, челлендж. — Надеюсь, ты не собираешься снимать глупые ролики. Фыркаю, но смеюсь вместе с ним. И правда ведь не стоит зацикливаться — теперь уже точно. Теперь я чувствую какое-то странное удовлетворение. — Но рождественский мы же оставим? — решаю уточнить, потому что Дима явно настроен решительно. Вышвырнет сейчас всё с чувством выполненного долга. — Он мне нравится. — Как скажешь. — И если тебе нравится линейка, почему ты её домой не принесёшь? — Это государственная собственность. — Ой, да ладно… — Я законопослушный. — Ясно, сам украду. От его обманчиво строгого взгляда хочется только смеяться. — Получишь, — обещает тоже несерьёзно, и я понимаю, что попал в яблочко. Неизвестно, кто будет доволен больше. — Не сомневаюсь. Качает головой и уже отводит руку, чтобы показать демоверсию. Вовремя успеваю отпрыгнуть и только смеюсь, идя спиной к кровати, пока не упираюсь в неё ногами. Беру его за руки, чтобы не упасть. — Правда украдёшь? — спрашивает он, сдаваясь. Усмехаюсь тому, сколько неприкрытой надежды в одном только его взгляде. — Правда. Он кивает, думает о чём-то, чуть сжимая мои руки, а потом пожимает плечами и обыденно произносит: — Всё равно получишь. Я только хитро ухмыляюсь и почти шепчу: «Не сомневаюсь». Он улыбается в ответ и притягивает меня ближе, чтобы обнять. Что-то действительно изменилось.