СВЕРХНОВАЯ

      Целых четыре Ким Сокджина оказываются живущими на Мёндоне.       Туда и командует направлять машину Чимин, и ехать решают через Мапо, потому что там живет еще один Ким Сокджин, но на этот адрес Чимин возлагает, почему-то, меньше всего надежд. И не зря: звонок в пустой квартире тренькает раскатисто, но дверь никто не открывает.       В воздухе словно добавляется холода, пахнет морозом. К вечеру лужи на асфальте глянцево схватывает ледком. — Знаешь, — смеется Чимин, когда возвращается в машину, — я всего год живу в Сеуле, но уже наслышан о том, что снега здесь на новый год практически не бывает, но не удивлюсь, если с моим везением в этом году в новогоднюю ночь весь Сеул засыплет снегом.       Они с Джей Кеем дружно хихикают до того момента, пока на подъезде к Ёнсан-гу с неба не начинает сыпаться осторожная мелкая крупка. — Да ладно! — Джей Кей открывает окно и подставляет небу ладонь. — И правда, снег.       Он удивленно щурится на Чимина и говорит, что он везунчик.       А Чимин отвечает, что вот если найдет он Ким Сокджина, то, да, пожалуй, везунчиком его можно будет назвать.       Джей Кей считает, что надо быть благодарным судьбе даже за такие маленькие подарочки, как снег, а не ныть по поводу посылок человеку, которого он даже и не знает. — И вообще, почему ты накануне нового года разъезжаешь по городу с незнакомым парнем, а не проводишь этот день в предновогодней суете, закупая подарки для своей девушки… или парня…? — Нет у меня парня, — смущенно улыбается Чимин. — Там, дома, в Пусане был, а здесь в Сеуле пока никого не встретил. А у тебя?       Джей Кей отрицательно качает головой, загадочно улыбается зеркалу заднего вида так, будто там сидит невидимый собеседник, и сворачивает на Мёндон.       Пока Чимин поднимается на пятый этаж по первому адресу, снег начинает сыпать огромными хлопьями, заслоняя солнце и делая изгибы и повороты Мёндона травмоопасными для неподготовленных пешеходов.       От сеульских снегопадов обычно такой прыти никто не ждет, их и снегопадами-то назвать очень тяжело: снег если и успевает прилечь на асфальт, то тает в течение часа. Поэтому люди из офисов высыпают на фотосессии, невзирая на протесты начальства даже в рабочее время, потому что, если не поспешишь, можно и не успеть запечатлеть те пару часов снежной красоты, которую с царского плеча присылает зима сеульцам.       Чимин входит в подъезд с серого грязного Мёндона, поднимается по сырой полутемной лестнице, выслушивает брюзжание полупьяного Ким Сокджина, слесаря из местной коммунальной службы, начавшего уже праздновать новый год, отмечает у себя в списке, что данный Ким Сокджин с самого детства жил на Мёндоне, спускается по ступенькам, рикошетя спиной пьяные выкрики о том, что «и собираюсь продолжить здесь жить до самой старости!» и что «оплачу я это ваше электричество, только попробуйте мне отрубить его в новый год!», и выходит из подъезда прямиком в слепящую глаз снежную красоту.       Чимин щурится, рассматривает покрывшиеся за какие-то десять минут крыши и козырьки над подъездами тонкой белой опушкой, и так неохотно возвращается в машину, и на лице его такая широкая счастливая улыбка, что Джей Кей тоже начинает улыбаться совсем по-детски, широко, обнажив крупные зубы, и Чимину становится счастливее вдвойне. — На самом деле, поводов для улыбок не так-то много, — спохватывается и начинает ворчать Джей Кей. — Если так дальше пойдет, улицы Мёндона засыплет, и мы не сможем отсюда выбраться. Сам понимаешь, старые районы Сеула не приспособлены для автомобилей. — Тогда давай по остальным адресам в темпе и будем выбираться на открытое пространство, — предлагает Чимин и ныряет носом в список.       Два следующих Ким Сокджина живут рядом и, как выясняется, даже не подозревают о существовании друг друга. — Серьезно? В квартире напротив? — упирается в Чимина невыспавшимся взглядом один из них. — Да ладно! — Первый раз слышу, — фыркает, выйдя в длинный коридор второй Ким Сокджин, и рассматривает соседа так, будто в первый раз видит. Может, и в первый. — Ну мне-то, ладно, простительно, — вздыхает первый Ким Сокджин, — я только недавно переехал в Корею из Китая… — И мне простительно, я всю свою сознательную жизнь жил в Аньяне, — снова фыркает второй. Видимо, это у него фирменное фырканье. — Ни разу в Сеуле до этого не были? — уточняет Чимин сразу у обоих. — И не жили? — Неа, — отвечают сразу оба. Хором. И смеются. — Думаю, — чешет в затылке первый Ким Сокджин, — за это надо выпить. Правда, у меня ничего из закуски нет: жена как раз поехала в 7/11 за продуктами. Но у меня есть бутылка соджу, так что можем пока начать. — Отлично, — кивает второй Ким Сокджин. — А у меня есть упаковка пива (купили вчера для празднования Нового года). Дело-то к вечеру, думаю, не только можно, но и нужно уже начать! — Тогда бери свое пиво и приходи, — улыбается во все щеки первый Ким Сокджин. — И у меня есть кимчи и пара банок чанчжамена, — выставляет вверх указательный палец второй Ким Сокджин. — Живем! — первый Ким Сокджин радуется как ребенок и раскрывает входную дверь еще шире, — сейчас я подопру дверь ботинком и помогу тебе все дотащить.       Чимин потихоньку разворачивается и спускается по лестнице, и до него доносятся отголоски суеты двух новообретенных друзей, и ему почему-то от этого очень счастливо.       Четвертый Ким Сокджин, живущий на Мёндоне, оказывается пухленьким низкорослым продавцом женьшеня.       Чтобы Чимин смог добраться до его скромненького магазинчика, стиснутого двумя другими магазинчиками побольше, но все равно пользующегося популярностью у туристов, Джей Кею приходится сначала припарковаться у собора, а потом скользить по быстро схватывающемуся ледку, держа Чимина с его посылками под руку, чтобы он не свалился и не докатился до магазинчика более травматичным (но и более быстрым, чего уж!) способом передвижения.       Когда они буквально вваливаются в магазин, человекообразные корни женьшеня, заспиртованные в высоких бутылях, смотрят на них с осуждением.       Впрочем, продавец, привыкший к подобному злостному попранию пиетета со стороны иностранных туристов, встречает их с улыбкой, которая, впрочем, тут же гаснет, как только выясняется, что он — не тот Ким Сокджин, который нужен Чимину.       Чимин, честно сказать, вздыхает с облегчением, поскольку сформированная в его голове история любви Чон Чонгука никак не предполагает объектом юношеской трепетной любви вот такого слегка плешивенького неприятного лоснящегося типа, да и еще и с явным коммерческим прищуром. — Фу-х, слава богу, это не он, — вздыхает Чимин, когда они отходят (отскальзывают) от магазина в сторону парковки.       Джей Кей усмехается, на секунду оставляет Чимина постоять одного, чтобы открыть машину, и тут же Чимин с грохотом валится на снег, поскальзываясь сразу обеими ногами. — Эй, ты в порядке? — он видит над собой обеспокоенное лицо таксиста, как только звездочки перед глазами немного притухают. — Я… да… — мычит Чимин, пытаясь выплюнуть изо рта снег. — У тебя такой вид, что ты вот-вот отключишься, — говорит Джей Кей еще более обеспокоенно, и вдруг берет горсть снега и начинает натирать им лицо Чимина. — Эй! — вскакивает Чимин на ноги, — Э-э-эй! Что ты делаешь?! — Привожу тебя в чувство, — смеется таксист. — Как видишь, у меня получилось…       Но он не успевает договорить, как Чимин, движимый жаждой мщения, сгребает весь снег, до какого может дотянуться, и угрожающе начинает лепить из него огромный снежок. — Так, стоп, — выставляет руку вперед Джей Кей и на всякий случай медленно отходит за машину, — я это делал исключительно из человеколюбия…       Пут-с!       Остаток фразы тонет за звуком ударившегося о его грудь снежка. — Ах, ты… — он проворно зачерпывает своими широкими ладонями побольше снега и начинает бомбардировать Чимина с такой скоростью, что тот бросает глупую затею лепить снежки и просто прячется за машиной. Помпон на его шапке, как назло, выдает его с потрохами, поэтому приходится перемещаться, сильно пригибаясь, пока со стороны противника не прекращается бомбежка снежками. — Молодые люди! — вдруг раздается гневный окрик, и Чимин затихает у заднего колеса. — Молодые люди, я понимаю, что вам весело, но вы хотя бы представляете, сколько стоят автомобили на этой парковке?       Со стороны ближайшего здания соборного комплекса к парковке быстро движется серьезного вида коренастый мужик, и Чимин не успевает даже охнуть, как сильная рука Джей Кея поднимает его за шиворот и запихивает на заднее сидение. Сам он ныряет на водительское место, и машина с визгом вылетает с парковки на запорошенную улицу.       Чимин сидит сзади, перепуганный и мокрый, как котенок, и Джей Кей, выруливая на Ёнсан-дэро, кидает на него смешливые взгляды. — Оторвались? — спрашивает Чимин, не шевелясь, и, кажется, если бы можно было, он бы и ноги к ушам подтянул. — От чего? — уточняет, посмеиваясь, Джей Кей. — Ну, — Чимин аккуратно оборачивается и, убедившись, что за ними никто не гонится, выпрямляется в своем пассажирском кресле, — от погони… — Не было никакой погони, — Джей Кей уже улыбается во все щеки, — но если тебе так спокойнее, то да, оторвались.       Они паркуются где-то у самого подножья горы Намсан, смотрят друг на друга какое-то время, а потом начинают одновременно, практически хором хихикать так глупо и весело, что чем больше они друг на друга смотрят, тем смешнее им становится. — Хочешь кофе? — вдруг спрашивает Джей Кей. — Достань там сзади в пакете сиреневый термос и перебирайся вперед. Я еще утром сделал, и вот только сейчас про него вспомнил, представляешь? — смеется он, наливая кофе в кружку и подавая ее Чимину. — А ты сам как будешь пить? — беспокоится тот, но Джей Кей жестом волшебника откручивает пластиковую крышку и наливает кофе в нее. — Здесь все продумано!       Они доедают оставшиеся хоттоки, запивают их кофе, и Чимину вдруг так уютно, что не хочется выходить из автомобиля такси на мокрую и холодную улицу. — Спать хочу, — говорит он, кутаясь в концы длинного вязаного шарфа. — Устал? — понимающе кивает Джей Кей, — Ну еще бы… целый день катаемся. — А сколько сейчас времени? — испуганно вздрагивает Чимин. — Семь вечера, — Джей Кей тычет пальцем в мигающий циферблат часов.       Настроение у Чимина портится резко, он даже вздыхает тяжело и с каким-то надрывом. — Вот, блин, — барабанит он пальцами по подлокотнику, — всего два Ким Сокджина осталось. Я уже начал терять веру в то, что мы вообще его сегодня найдем. — Будет жаль отказаться от звания, да? — хмурится Джей Кей. — Да нет, знаешь, — Чимин наблюдает через лобовое стекло за детьми, пытающимися скатать из мокрого снега снеговика, — дело даже не в этом. Мне так хотелось… просто помочь людям. Этим двоим: отправителю, чтобы его подарок попал к адресату, и Ким Сокджину. Мне почему-то кажется, что для них обоих очень важно, чтобы посылки, наконец, были доставлены… — Ты добрый, — вдруг говорит Джей Кей и наклоняется к Чимину близко-близко, так, что его кофейное дыхание махрово касается чиминовой внезапно покрасневшей щеки. — Ты добрый. Таких сейчас нечасто встретишь. И не просто добрый, а такой… знаешь… тебе не все равно.       Чимин смотрит на лицо Джей Кея, которое сейчас совсем близко, смотрит в его глаза — большие, темные-темные, как сильно пережженная карамель, и ему почему-то становится страшно и интересно одновременно — как будто забыл перед началом просмотра фильма уточнить его жанр: комедия тебя ждет или драма. И теперь замираешь и боишься даже догадываться. — И… — продолжает Джей Кей, наклоняясь еще ниже, — не в моих правилах говорить такие вещи человеку, с которым я знаком меньше суток, но ты такой красивый от всего этого, что тебя очень сильно хочется поцеловать. — Поцелуй, — вдруг выдыхает Чимин и краснеет еще больше. — Как только закончится наша поездка — обязательно, — усмехается Джей Кей и отклоняется, пристегиваясь на своем сидении. — Дальше куда? «Наверное, тебе сейчас и все это время тоже интересно, почему я, когда мы еще встречались с тобой каждый день и имели возможность разговаривать, почему я не сказал тебе о своих чувствах», — теснятся в сиреневом почтовом конверте размашистые строчки. «Я думал об этом. Но потом прочитал в одной очень хорошей книге о любви, что как только ты признаешься тому, кого любишь, в своей любви, ты разделяешь с ним ответственность над этим важным, великим чувством, лежащим в основе мира, — над любовью. И это если любовь твоя взаимна. Если же любовь невзаимна, ты, признаваясь, просто перекладываешь ответственность на чужие плечи: мол, вот он, я, весь такой влюбленный, люби меня, что бы ты там ни чувствовал на самом деле, иначе ты сделаешь меня несчастным. Наверное, эта нехитрая и, может быть, неправильная истина меня остановила. А вдруг ты не любишь? Я не думал, что получится так безобразно и стыдно. Мне стыдно перед тобой до сих пор, и не вини моих родителей, хотя они, я знаю, оскорбили тебя. Не вини их, наверное, я просто так и не научился пока быть убедительным. Сейчас, спустя четыре года, я, наверное, уже нашел свой путь в этой жизни и иду по нему. Сначала я думал, что пишу все эти письма только для того, чтобы рассказать тебе о своих чувствах. Но потом, чем дальше я писал, тем яснее понимал, что не имею на это права. В день, когда ты будешь это читать, буду ли я любить тебя так же сильно, как сейчас, когда это пишу? Все внутри меня знает, что да. Но четыре года — большой срок. И я просто не имею права обещать тебе неизменное чувство, когда даже сам не знаю, что со мной будет через четыре года. Буду ли я вообще?».