СВЕРХНОВАЯ

      К следующему Ким Сокджину приходится ехать аж до самого Гимпо — он живет в частном секторе в границах Бангхва-дона. И предсказуемо оказывается летчиком. Огромным улыбчивым летчиком, перебравшимся в Сеул из Пусана пару лет назад вместе с такой же улыбчивой как он сам матерью.       Пусанский Чимин земляку, конечно, рад, но тот факт, что этот Ким Сокджин вновь оказывается не тем Ким Сокджином, конечно, расстраивает.       Ким Сокджин внимательно выслушивает всю историю Чимина, сочувствует, что оказался не тем, кто им нужен, а его улыбчивая мама после нескольких настойчивых попыток зазвать Чимина и таксиста Джей Кея в гости и пообедать, в результате вручает им по пакету горячих хоттоков — Надо бы где-то остановиться и перекусить, — предлагает Чимин, когда они выруливают с Банхва-дона на объездную. — Здесь недалеко до Гэхвасан-парка, — предлагает Джей Кей. — Можем перекусить с красивым видом на реку.       Парк Гэхвасан — одно из немногих мест в столице, где Чимин не только не был, но о существовании которого даже не догадывался.       Как и большинство парков Сеула, он кажется просто островком дикой природы в центре города, неухоженной и растущей, как придется, и только пристально приглядевшись, становится понятно, что за всей этой кажущейся дикостью и неухоженностью стоят каждодневные труды огромного количества людей.       Пока они бредут по дорожкам, забираясь повыше, туда, где покруче виды, Чимин методично отвечает на звонки Тэхена, потом Намджуна, потом снова Намджуна, а потом снова Тэхена, потому что эти двое, хоть и идут сейчас рядом где-то мимо универмага на Мёндоне, предпочитают общаться с Чимином порознь, поскольку уже успели поспорить на новую игровую приставку, удалось ли Чимину на данный момент найти Ким Сокджина или нет.       Поскольку Тэхен, узнав о собственном проигрыше, тут же начинает обиженно кукситься и ныть, Намджун заканчивает разговор торжественным согласием «переспорить спор», что означает, что ставки повышаются, а пари заключается заново.       Чимин с Джей Кеем устраиваются в беседке на самом краю парка, под крылом огромного самолета-памятника, и молча жуют чуть подостывшие хоттоки. — Давно я не ел домашних хоттоков, — с удовольствием вгрызается Чимин в румяный бочок пирожка. — Да, я иногда скучаю по бабушкиным лакомствам, — кивает таксист. — Настолько скучаю, что даже когда в каком-нибудь романтическом фильме главный герой дарит своей девушке какой-нибудь пончик с клубникой или круассан, знаешь, приносит к завтраку, еще теплый, ароматный, я могу растрогаться до слез.       Чимин жует хоттоки и кивает тоже, соглашаясь: — Такая концентрация всей заботы мира в одном поступке, да? Если бы я не был почтальоном, я б пошел работать продавцом вкусной выпечки, точно! — Почему ты пошел работать в почту? — интересуется Джей Кей.       У него на фоне стального крыла самолета, нависающего над беседкой, профиль кажется строгим и тоже стальным. Скорее всего, дело в ледяном зимнем воздухе, и Чимин начинает ежиться больше от ощущения, чем от холода. — Не знаю, — пожимает плечами он в ответ. — В детстве я любил мультики про новогодних эльфов. Наверное, с этого все и началось. Мама говорит, что я всегда говорил о том, что вырасту и стану почтальоном. Больше никем быть не мечтал. Почтальоном — и все тут. — Ну, а почему именно государственным почтальоном-то? — улыбается Джей Кей и смотрит на него так… изучающе, и как будто ему нравится то, что он видит. И слышит. — Есть же транспортные компании, там всяко заработки побольше… — Даже не знаю, — пожимает плечами Чимин. — Я о заработках даже и не думал. Все-таки почтальон — это не просто профессия. Это целый образ в душах людей. Он приносит радость. Мне иногда кажется, что почтальон — немного волшебник. Особенно когда выпадает шанс совершить для кого-нибудь чудо. — Ты и этими посылками занялся, потому что выпал шанс побыть волшебником, да? — Даже не столько поэтому, — Чимин качает головой, — просто… Мне очень хотелось узнать всю эту историю, мне она кажется такой… романтичной и очень грустной…       Джей Кей поднимает голову и вглядывается куда-то туда, в небо над сеульскими крышами, ступеньками громоздящимися над склонами. — Мне бы, наверное, очень хотелось, чтобы меня любили так, что за пять лет вперед планировали, чтобы я не остался без подарка в Новый год, — вздыхает Чимин. — А тебе? — А мне, наверное, не хотелось бы… — вдруг немного хрипло заявляет Джей Кей. — Это, знаешь ли, обязывает. Кто знает, что произошло за эти пять лет и с отправителем, и с адресатом? Может, адресату вся эта… забота, не знаю, или любовь… в тягость? Или, может, у отправителя уже отгорело и прошло, а посылки все идут и идут, как живое напоминание об ошибке, совершенной когда-то?       Чимин почему-то начинает злиться, вспоминая о своих недавних размышлениях, хотя в глубине души понимает, что в словах таксиста — огромная доля истины. Но его романтичная натура, протащившая во взрослую жизнь детскую веру в настоящую любовь и в настоящие чудеса, сопротивляется изо всех сил. — Но… если это настоящая любовь? — говорит он немного обиженно. — Разве не нужно пытаться ее сохранить до самого последнего шанса. И даже после того, как шансы закончатся, разве не стоит продолжать стараться? — А как понять, настоящая она или нет? — оборачивается к нему Джей Кей и смотрит в глаза так пристально, что Чимин смущается, молча встает и возвращается в машину.       И если бы он мог взять с заднего сидения большой пакет из Лотте, достать из него одну из посылочных коробок, открыть нее и прочитать строчки в мятном почтовом конверте, то он бы прочитал: «Помнишь, мы гуляли с тобой в парке, хен? Ты тогда сказал, что нам следует пойти в магазин и выбрать для меня подходящий словарик, чтобы я мог записывать в него новые слова? Ты решил отправиться со мной, и я чувствовал себя от этого абсолютно счастливым. А потом мы сидели на скамейке в парке и ели эти хоттоки, они были остывшими и невкусными, но само то, что мы сидели вместе, было для меня вкусно. Твой теплый бок рядом с моей ногой — вкусно. Твои шевелящиеся безмолвно губы, потому что ветер уносил слова в сторону, и мне казалось, что ты говоришь шепотом, — вкусно. А потом ты позволил укрыть тебя «своим крылышком», потому что начал накрапывать дождь, и у меня был широкий дождевик, а ты был в коротком драповом, совсем легком пальто. Ты позволил укрыть тебя своим крылышком, хотя птенчиком называл всегда меня. Я думаю, что через три года, когда ты получишь эту посылку и этот конверт, ты вряд ли уже будешь помнить об этом случае, об этой прогулке по магазинам и об этих хоттоках. Об этом дожде. И о моем крыле тоже. Но если вдруг ты помнишь, улыбнись. Ты улыбнешься, и я это почувствую. И мне этого будет достаточно».