СВЕРХНОВАЯ

      Тринадцатый Ким Сокджин оказывается женщиной. Прекрасной цветущей девушкой, которая является еще вдобавок и трейни в одном из популярных кей-поп агентств.       Саму девушку по имени Ким Сокджин парням увидеть не удается (хотя Джей Кей смеется и говорит, что посмотрел бы на нее), но зато приходится долго беседовать с ее мамой, смотреть все ее фотографии и много видюшек на ютубе, и стараться в процессе очень убедительно кивать родительнице будущей звезды на ее уверения, что у ее дочери есть, несомненные таланты, поэтому она, безусловно, добьется успеха.       И, по мнению Чимина, этот разговор становится самым тяжелым из всех, которые ему пришлось пережить сегодня в течение дня. Потому что беседовать с восхищенной собственным ребенком матерью — крайне тяжелая задача, особенно для тех, кто ее мнения не разделяет.       И это был последний из тринадцати адресов.       Ночь за окнами такси приобретает уже по-настоящему праздничную осанку, как будто вспомнив о своей важности, и буквально из всех окон и дверей в темный холодный воздух вырывается вместе с паром тепло приближающегося Нового года. — Знаешь, давай-ка, все-таки, заедем еще раз по тому адресу в Мапо, где никого не было дома, а? — предлагает Чимин, с тоской наблюдая, как мигают на циферблате истекающие часы тридцать первого декабря. — Ну вдруг этот Ким Сокджин все-таки окажется дома, а?       Джей Кей вздыхает, усмехается как-то очень уж обреченно и выруливает на забитую машинами улицу, ведущую в тоннель под горой Намсан. — А ты так просто не сдаешься, да? — говорит он, пытаясь протиснуться между рядами автомобилей, спешащих к своим новогодним столам. — Праздник же. Может, бросай уже эту свою затею? — Я не могу, — качает головой Чимин. — Пока есть хотя бы один шанс найти этого самого Ким Сокджина, я должен его найти. Это важно для меня.       Он выходит из такси, и Джей Кей выбирается следом. Чимину приятно думать, что он делает это, потому что волнуется за Чимина и не хочет отпускать его одного в темный подъезд. Впрочем, во дворе уже горят фонари, подъезд подмигивает гирляндой. Настроение от этого не особо улучшается, но празднику нужно хоть как-то соответствовать. — Ты правда откажешься от звания, если не вручишь подарки? — уточняет Джей Кей, стоя в лифте у противоположной зеркальной стены. — Я уже спрашивал тебя об этом, но, вдруг, ты передумал? — Нет, не передумал, — легонько качает головой Чимин. — Жаль будет. Я очень старался, правда. У меня натура такая, дурацкая… Или лучше всех, или лучше вообще никак не нужно… Глупость, да? — Нет, — усмехается Джей Кей, — совсем не глупость. Просто жизненная позиция. У всех разная. У меня вот другая. — А у тебя какая? — Чимину, и правда, интересно. Какая может быть жизненная позиция у человека, который таскается целый день по городу, просто подменив друга на работе? — Если не можешь дотянуться до счастья сам, отойди и дай до него дотянуться другому — вот моя позиция, — улыбается Джей Кей. — У меня натура Сверхновой, знаешь? — В смысле? — не понимает Чимин. — Сверхновой — это как звезды? — Ну да, — кивает Джей Кей. — Если для того, чтобы дать развиваться Вселенной дальше, ты должен саморазрушиться — саморазрушься.       Чимин открывает, было, рот, но лифт останавливается, и они выходят в длинный коридор. Знакомая уже сиреневая дверь приветливо поблескивает хромированной отделкой.       Чимин пару раз нажимает на звонок, но в квартире снова тихо.       Чимин вздыхает, жмет еще раз. — Никого нет, — оборачивается он к Джей Кею и разводит руками. — Что, правда, откажешься от звания? — почему-то снова спрашивает Джей Кей.       Чимин таращится на него с недоумением и кивает.       И тогда Джей Кей медленно протягивает руку и прикладывает палец к электронному замку.       Замок щелкает, и дверь мягко отъезжает в сторону. — Что ж, — вздыхает Ким Сокджин, — проходи, Пак Чимин, лучший работник года. Приятно познакомиться.       Если бы Чимин перед тем, как войти в квартиру настоящего Ким Сокджина, мог открыть пятую посылку, прочитать в желтом почтовом конверте решительные и ровные строчки, он смог бы увидеть: «Знаешь, хен, сейчас, когда ты читаешь вот это последнее письмо, и пять лет все-таки прошло с нашей последней встречи, мы с тобой можем находиться только в двух вариантах Вселенной: — в том, где мы вместе и вместе сейчас читаем это дурацкое письмо, и тогда порви его сразу же, а лучше поцелуй меня, потому что, видимо, я не стал любить тебя меньше, а только сильнее и с головой в тебя погрузился, — или в том, где… раз уж ты читаешь все-таки дальше, значит, «нас с тобой вместе» больше не существует и не будет существовать. Значит, за все эти пять лет ни я не сделал попытки найти тебя, ни ты, даже после прочтения предыдущих четырех писем, не стал искать меня, хотя, наверное, мог. Видимо, это и будет ответом на вопрос о том, могло ли у нас с тобой хоть что-то получиться. И с этого момента я больше не буду, не имею права писать о своих чувствах в настоящем времени. Я буду писать в прошедшем. Я очень любил тебя, хен. Я любил тебя так сильно и беззаветно, что у меня болело сердце и подушка каждую ночь была мокрой и скомканной. Родители сказали, что мне должно быть стыдно за то, кого я люблю. Но я горжусь, что любил тебя. Если бы я только мог показать тебе тебя моими глазами. Ты бы увидел себя, хен, и понял, что нет никого на всем этом белом свете такого же доброго, искреннего, невыносимо красивого и благородного, как ты. Если ты все еще читаешь эти строчки, значит, я все-таки нашел способ говорить с миром каким-то другим способом, и ты обязательно понимаешь меня, даже если издалека. Пообещай мне, хен, что будешь вспоминать обо мне с теплотой как о чем-то очень хорошем в твоей жизни. Прости меня, если есть, за что прощать. Я любил тебя так сильно, что всего накопленного мной в сердце света хватит, чтобы осветить всю твою последующую жизнь. Поэтому ты просто обязан быть счастливым. Если рядом с тобой сейчас есть человек, который любит тебя, а ты можешь любить его в ответ, то люби и будь счастлив. Рядом с тобой люди становятся счастливыми просто от того, что ты есть. Наверное, они заражаются твоим светом. Я думаю, хен, что, если ты все-таки читаешь вот эти мои последние строки, и, значит, мы все-таки не вместе и так и не нашли друг друга, значит, нам и не стоит. Это не значит, что я не буду рад видеть тебя, если мы вдруг встретимся. Это значит, что я не хочу, чтобы ты избегал меня, жалея или стыдясь».       Чимин вот уже добрые четверть часа меряет шагами большую гостиную Ким Сокджина, освещенную многочисленными светильниками на стенах. — И ты таскался со мной по всему городу, поддакивал мне, слушал, лез со мной во все эти дворы и подъезды… Зачем? Ты с самого начала знал, что это твои подарки, ведь так? Почему не сказал? — А тебе не приходило в голову, Пак Чимин, — говорит Сокджин, расслабленно устроившись в светлом кресле, — что адресат просто не хотел получать эти подарки? Может быть, именно поэтому он и переехал, и не оставил своего адреса? Может, он просто не хотел, чтобы его нашли?       Чимин замирает, останавливается, а потом устало садится на диван.       Он не знает, что сказать. — Ты не посмотришь, что там? — наконец, спрашивает он.       Почему-то радости от того, что эти гребанные посылки наконец-то вручены, нет никакой. Только досада и непонятное чувство вины. Он всего лишь почтальон, который всего лишь вручил посылку.       Пять посылок.       Которые и должен был вручить.       Так почему у него такое чувство, что он сделал что-то не так? — Я знаю, что там, — вздыхает Ким Сокджин. — Там мои любимые шоколадные конфеты. Воздушный рис в шоколаде с орешком внутри. И письмо. Думаю, в каждой посылке — конфеты и письмо.       Он поднимается, берет со стола ножницы и аккуратно вспарывает клейкую ленту, опоясывающую коробку.       Через пару минут на столе выстраивается пять коробок конфет и пять конвертов, прикрепленных к каждой. — Ты слишком хорошо знаешь этого Чон Чонгука, — улыбается невесело Чимин. — Сейчас уже нет, — качает головой Сокджин. — Где он сейчас? — заглядывает Чимин ему в глаза. — Ты знаешь, что с ним стало? — Весь мир знает, — смеется Сокджин и включает телевизор.       Заставка Youtube вспыхивает «Избранным», и Сокджин запускает видео, уже просмотренное, наверное, неоднократно.       На экране танцует молодое гибкое безумно красивое божество: лучами расходятся от него в зрительный зал и за пределы экрана волны уверенности в собственном совершенстве. Плотные мышцы на груди обтягивает полупрозрачная черная рубашка, брюки натягиваются на крепких мощных бедрах, чуть отросшие черные волосы липнут на влажный от пота лоб так идеально и красиво, будто репетировали это вместе со своим хозяином. — Подожди-ка, — Чимин подходит к телевизор у чуть ближе, — ты хочешь сказать, что… Золотой Гук — это и есть тот самый Чон Чонгук? Боже… Этого не может быть… — Он был очень талантливым ребенком, — кивает Сокджин, выключает телевизор и возвращается в свое кресло. — Очень. Я смотрел на него и думал, что такие люди не рождаются на земле. Он схватывал все, включая английский, для обучения которому меня наняла его семья, настолько с лету, что мне часто приходилось менять планы, изучая с ним за одно занятие вдвое или даже втрое больше, чем я планировал. — Ты был его учителем? — уточняет Чимин. — Репетитором, я тогда еще учился в педагогическом университете, на выпускном курсе, ну вот и подрабатывал.       Сокджин умолкает, опускает глаза и долго рассматривает ковер под своими ногами. — А потом? — не выдерживает Чимин. — Почему он… почему вы… ну… — Я, конечно, замечал его привязанность ко мне, — смеется невесело Сокджин, — но не придавал особого значения. Все мы в определенный период жизни восхищаемся своими хёнами, разве нет? Но потом ко мне пришла его мама и закатила скандал. Оказывается, Чонгуку предложили стажировку в какой-то компании американской — что-то, связанное с современной хореографией, и уровень английского позволял благодаря нашим занятиям. Но Чонгук, оказывается, отклонил это предложение и заявил родителям, что собирается после школы поступать учиться на педагогический, как и я, и вообще любит меня и собирается на мне жениться.       Сокджин улыбается и вздыхает. — Гукки, — произносит он с трепетной нежностью, так, что у Чимина сжимается сердце. — Его мать долго рассказывала мне о том, как неправильно будет с моей стороны ответить на чувства ее сына. Как важно для Чонгука согласиться на эту стажировку и насколько велики его шансы стать настоящей звездой. Она рассказывала долго, а потом сказала, что у нее есть фотографии рисунков Чонгука, на которых я… полуобнажен, короче говоря. Я никогда не позировал ему, он никогда и не просил. Видимо, он рисовал свои мечты или представления обо мне…       Сокджин снова прерывается и вдруг встает с кресла: — Хочешь чаю?       Чимин кивает. Он согласен на что угодно, лишь бы услышать конец этой истории, от которой у него уже сейчас сжимается сердце.       На кухне у Сокджина чисто и светло, в шкафах аккуратно расставлены баночки с приправами, полотенца сложены в стопку, каменная столешница сверкает первозданным блеском. — У тебя так чистенько, — восхищается Чимин, озираясь, — и много всяких… таких, поварских прибамбасов, знаешь… — Я просто люблю готовить, — улыбаясь, Сокджин снова поворачивается к шкафу, чтобы засыпать чай в заварник, — ты пьешь зеленый? — Люблю, — кивает Чимин. — И что было дальше? Ну, с Чонгуком? — А ничего, — пожимает плечами Сокджин. — Его мать поговорила с моими родителями, пригрозила им, и нам пришлось переехать на другую квартиру. Понятно, что мне пришлось сменить номер телефона, чтобы Чонгук не смог до меня дозвониться. Это тоже было условием его матери. — И ты согласился на все это? — возмущенно отхлебывает чай Чимин. — Трудно не согласиться, когда тебе угрожают, что пойдут в твой университет и обвинят тебя в растлении малолетних и предъявят в доказательство те самые рисунки. Вряд ли после таких обвинений тебе дадут диплом. Как думаешь? — Да, наверное, — соглашается Чимин. — Ну, а после окончания школы семья Чонгука уехала в Америку, — подытоживает Сокджин. — Я не знаю, что мать сказала Чонгуку, может, и ему чем-то пригрозила… Думаю, он и подготовил все эти посылки до отъезда, потому что просто знал, что вряд ли сможет еще когда-нибудь приехать сюда и найти меня. Он надеялся, что я приду на старый адрес, догадаюсь прийти… — Знаешь, — Чимин задумывается, — я могу ошибаться, но мне кажется, я где-то читал, что Золотой Гук… Разве он не открытый гей?       Сокджин смеется: — Так и есть. Видишь, значит и его маме не все оказалось под силу, да?       За окнами разливается новогодняя ночь, и у Чимина телефон уже распух от оповещений: Тэхену и Намджуну жутко интересно, получилось у Чимина найти адресата или нет. — Ты ненавидишь меня? — вдруг спрашивает Чимин, смахивая с экрана все истеричные уведомления. — За то, что я тебя нашел, что заставил все это… я не знаю… вспомнить… пережить еще раз?       Ким Сокджин опускает лицо на сложенные на столе руки. — Ну, я не собирался к этому возвращаться когда-либо, — говорит он глухо куда-то в столешницу.       Чимин думает о том, что там, в гостиной, все еще лежат письма от Чонгука. Что Сокджину, наверное, нужно собраться с силами и прочитать их, наверное, надо подумать… Чимину стыдно за свою настойчивость, за свои пространные размышления в машине о том, что посылки должны непременно быть доставлены, что это делает людей счастливыми.       И вот перед ним сидит на кухне уставший и разбитый Ким Сокджин — красивый человек, в которого Чимин, кажется, даже успел влюбиться, и… вдруг у него там, внутри сложенных крест-накрест рук — мокрое от слез лицо? — Спасибо тебе за доставку посылок, — поднимается со стула Сокджин, оглядывает недоуменно пустую кухню. Где-то мягко защелкивается входная дверь.