Реквизит

      Беллатрикс вскакивает посреди ночи, когда вокруг лишь темнота и неопределимые силуэты, сквозь которые ничего не рассмотреть. Ей же отчаянно хочется что-то увидеть, ведь зрение — это орган чувств. Нужно почувствовать, чтобы отойти от кошмара. Беллатрикс это знает, она уже привыкла.       Собственной руки, бездумно комкающей простыни, касается чужая. Легко, невесомо, но на это плевать. Главное, что осязание — тоже орган чувств. Что оно тоже подходит.       Беллатрикс глубоко дышит. Воздух, поникающий в лёгкие, холодный, остужающий. Всепоглощающее пламя в ее груди утихает. Временно, конечно, но пока достаточно. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох…       Она закрывает глаза и ложится обратно. Крепкая рука обвивает ее талию и тянет к себе с силой, достаточной для того, чтобы она поддалась. Беллатрикс поворачивается и позволяет заключить себя в кольцо объятий. А потом чувствует на себе взгляд — внимательный, почти тревожный, но все же спокойный. Рудольфус всегда спокоен. Порой это раздражает, но сейчас она рада — быть может, его спокойствия хватит на двоих?       Беллатрикс зачем-то открывает глаза. Тьма по-прежнему клубится вихрем, но она может разглядеть каждую черту лица мужа, до малейшей родинки и одинокого крошечного шрама у левого виска. Наверное, оттого, что знает это лицо наизусть. Как-то умудрилась вызубрить, словно очередной план захвата.       — Что снилось?       Шепот звучит тише обычного, вопрос — пустая глупость. Беллатрикс никогда не рассказывает свои сны, тем более кошмары. Рудольфус, слава Мерлину, в душу насильно не лезет. Знает: если она захочет поделиться с кем-нибудь, то обязательно выберет его.       Когда-нибудь так и будет, но пока Беллатрикс только хмыкает, зная, что лучше умрет, чем выдаст собственные страхи.       — Почти четыре, — говорит он, думая ее отвлечь. — Спи.       — Не хочу.       — Нужно поспать.       — Ну так спи, — недовольно бросает Беллатрикс и пытается вывернуться из кольца. Но, видимо, не особо этого хочет — иначе бы не сдалась спустя каких-то пять секунд.       Рудольфус прижимает ее к груди, руками путается в волосах и целует в макушку, по-отцовски. Беллатрикс вздрагивает.       Не так, неправильно.       Она тянется к его губам своими только для того, чтобы не допустить повторения. Поцелуй выходит ленивым, смазанным, слегка сонным. Совершенно неуместным, но он срабатывает как ничто: Беллатрикс нарочно думает только о теле рядом с собой, только о смятых губах и руках, теперь блуждающих по спине и талии.       Сверху оказывается Рудольфус, и в его глазах она видит сплошное понимание, помноженное на желание. Беллатрикс думает, что в ее собственных, помимо огня, плескается извращённая аналогия — желание быть понятой.       Движения резки, жёстки, страстны — по-другому они не умеют и не хотят.       Никогда.       Ни при каких условиях.       Поцелуи оставляют красные следы, чужое дыхание обжигает пламенем, собственное — сбивается в сумасшедшей погоне. Мысли путаются подобно кудрям, которые завтра будут напоминать птичье гнездо. Но с концом все это теряется, забывается, утихает. С концом приходит пустота, которой она так добивалась. Пустота, в которой нет места кошмарам.       Тьма притупляется, нечёткие силуэты обретают достаточно различимые очертания. Беллатрикс наконец-то чувствует спокойствие, резво текущее по венам вместе с чистой кровью.       Спокойствие, которым уже по привычке делится с ней Рудольфус.