Реквизит

      Когда Белла возвращается с неприлично удачного рейда, на её губах мерцает кровавая улыбка, а в голове — пульсирующие огни проклятий и шум, крики, взрывы, война.       Она появляется в сумрачном Лестрейндж-холле, сбрасывает позолоченную маску и кружится, кружится в объятиях мужа, слушая его смех и ощущая мощные руки на спине, талии, плечах, бедрах. Перед её глазами стоят его, в которых отражается непреодолимая жажда крови. И Рудольфус получает то, что хочет — он целует её кроваво-красные губы и уже думает о том, как бы скорее стянуть испачканную мантию Пожирателя. Белла же вся горит, и тусклый огонь в камине, повинуясь её неподконтрольной магии, полыхает с новой силой. Треск, с которым это происходит, сливается с хлопком аппарации.       Губы Рудольфуса уже где-то на оголенном плече, с которого он так грубо стягивает чёрную ткань вместе с рукавом платья. Белла вдруг фыркает и бьёт его по руке, думая, что так обращаться с мантией Пожирателя просто нельзя. Руди же хохочет, откидывая голову — и за его спиной Беллатрикс замечает фигуру, маленькую и светлую. Слишком аккуратную для того, что они уже успели натворить, и слишком растрёпанную для той, которую Белла так привыкла видеть.       — Цисса! — обеспокоенно выкликивает она и вырывается из кольца объятий.       Рудольфус вздрагивает и оборачивается, но ей на него уже совсем плевать. Белла лишь придерживает сестру за локоть и аккуратно ведёт к креслу, но ноги Нарциссы не слушаются, постоянного подгибаются, а сама она напоминает призрака: кожа белее обычного, волосы взлохмачены почти как у Беллы, а на бледных щеках поблескивают прозрачные дорожки слёз. Беллатрикс даже теряется. Она сбрасывает мантию, чтобы прижать к себе сестру, и затравленно оглядывается на мужа; в её глазах — просьба помочь, но всё, что Руди может сделать, так это магией придвинуть к ним кресло. Белла, впрочем, благодарно кивает и с трудом опускает в него сестру, а сама садится перед ней на колени.       Она берет нежные, холодные ладони Нарциссы и крепко сжимает их, растирает, чтобы согреть. У Циссы невидящий, пустой взгляд, и вся она дрожит, словно была на сегодняшнем рейде в роли маггла. Белла касается рукой её щеки, вытирает слёзы и не своим ласковым голосом спрашивает:       — Что случилось?       Цисса вздрагивает и смотрит — слава Салазару, осмысленно. Только мгновенная радость от этого тут же исчезает, ведь сестра начинает плакать и дрожать ещё сильнее. Она что-то бормочет себе под нос так, что ничего не разобрать, но Белле удаётся определить несколько слов.       — Там… отец… он… тут же… к тебе… Белла! Пожалуйста, Белла!       Нарцисса вцепляется в плечи сестры и начинает трясти её так, что вся гостиная плывет перед глазами. Или это от страшной догадки? Белла не знает и даже боится предполагать, но зато отцепляет от себя сестру и встряхивает уже её, только намного агрессивнее и жёстче, лишь бы пришла в себя. И это срабатывает. Когда Белла останавливается, Цисса вдруг резко перестает бормотать всякий бред и вытирает слёзы, после чего выдаёт хриплым, напуганным голосом одну фразу, от которой у Беллы где-то внутри, там, где может находиться душа и биться сердце, всё падает, крушится, разбивается.       — Отец мёртв, Белла. Он умер. Сердечный приступ, и…       Но дальше Беллатрикс не слышит. Только смотрит на сестру непонимающим, загнанным взглядом, каким уже не смотрела ни на кого лет десять минимум. Ей хочется лишь одного — чтобы всё это оказалось ужасной, отвратительной шуткой. Ведь Нарцисса всегда была превосходной актрисой, что мешает ей и сейчас солгать? Это обязательно какой-нибудь неудавшийся розыгрыш или, на худой конец, страшный сон. Сейчас она проснётся, Рудольфус обхватит её своими мощными руками, и всё снова станет хорошо и спокойно. Белла даже не закричит.       Но Рудольфус за спиной лишь поражённо выдыхает, и спустя несколько мгновений его руки ложатся на её плечи, сжимают в поддержке. Беллатрикс же словно в вакууме, она чувствует всё так, словно оно происходит не с ней, не здесь, не сейчас. Она так этого не хочет! Начинает слегка подрагивать и понимает, что её тянут наверх и крепко держат, не давая упасть. А иначе она бы обязательно свалилась и была бы рада что-то себе сломать, чтобы почувствовать боль, которая поможет проснуться. Это ведь сон, да?       — Что ты сказала? — вырывается такой тихий шёпот, что в пору бы удивиться, как всегда громкая Беллатрикс Лестрейндж способна на такие звуки.       — Отец мёртв, — повторяет Цисса, не смея даже смотреть на сестру.       Белла глотает ком. И наконец понимает, что всё это уже слишком, а особенно — её реакция. Поэтому пытается успокоиться, почувствовать паркет под ногами и тяжёлое, немое дыхание на шее. Когда получается, она сбрасывает с себя тёплые руки (становится очень холодно) и твёрдо спрашивает:       — Где?       Цисса вздрагивает и поднимает взгляд, в котором слишком много боли и тоски.       — Дома, — также тихо отвечает она.       Белла аппарирует немедля и от ворот Блэк-хауса, места, где выросла, бежит до входа. Она даже не обращает внимания на то, что такое любимое звёздное небо Девоншира заволокли грозовые тучи, а где-то вдали в такт её шагам гремит гром. Она врывается в родовое поместье и несётся в сторону покоев отца, ещё на улице заметив, что его комната — единственная, где горит свет.       В комнате отца всё кажется родным и знакомым, начиная от чернильницы на письменном столе и заканчивая порядком, в котором стоят книги на полке. Всё так, как она помнит, за исключением Друэллы Блэк, сидящей возле кровати мужа и сложившей голову на краю. В её глазах застыли непролитые слёзы, и Белла отшатывается — в последний раз ей было жаль эту женщину около двадцати лет назад, но сейчас один её вид вызывает только это гадкое чувство. А ещё понимание, от которого в груди начинает плескаться то, что похоже на страх. Белла судорожно выдыхает и продолжает вглядываться в уже не такую идеальную и холодную Друэллу Блэк, боясь перевести взгляд на отца.       — Беллатрикс… — сиплый голос матери разрушает тишину; Белла вздрагивает, отводит взгляд и тут же жалеет об этом.       Сигнус Блэк лежит на кровати, его руки сложены поверх пледа, которым укрыто тело. Он бледен, его губы посинели, но он всё ещё красив своей типично блэковской красотой. Белла на мгновение видит в его бездыханном теле себя, ведь все её черты — это его наследие, его продолжение. Она так на него похожа, и если только Сигнус Блэк откроет свои глаза, всегда блестящие и живые!.. «Но ведь он уже не откроет», — каверзно шепчет сознание, заставляя Беллу схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть: ноги подкашиваются и совсем не держат, а комната плывёт, растворяется, тает.       Беллатрикс двадцать семь, но она уже похоронила многих своих родственников и соратников. Дедушка Поллукс и тётя Дорея умерли в семьдесят седьмом от Драконьей оспы; Эдвин Флинт, её бывший однокурсник и смелый Пожиратель, был убит чуть меньше года назад; Карбрей Монтегю, вечная душа компании, подвергся поцелую дементора в прошлом месяце.       Смерть в последние годы преследует Беллу на каждом шагу, но ещё никогда не подкрадывалась так близко. А сейчас кажется, что она вот-вот дотянется до Беллатрикс, поглотит так, как поглотила Сигнуса Блэка. Ведь Белла его продолжение, и совершенно логично, что Смерть не будет довольствоваться полумерами. Белла бы на её месте не стала — а она сама так часто убивала, что знает принципы, по которым работает этот механизм.       Оцепенение спадает лишь тогда, когда мимо неё, стоящей у порога, протискивается белокурая головка, а потом и крошечное тельце в шелках. Нарцисса падает возле кровати отца с противоположной от Друэллы стороны. Цисса всегда была маминой дочкой не только внешне; Цисса точно также опускает голову на край кровати и начинает целовать руки отца, пока по её щекам текут слёзы. Они так похожи, так одинаково убиты чужой смертью!.. и одна Белла не ощущает горя, не может выжать из себя и слезинки — только шок, страх и всепоглощающая пустота. Белла вдруг чувствует себя лишней и неблагодарной; она как-то совсем забывает, что Сигнус Блэк не умел плакать.       Ещё несколько секунд она вглядывается в мертвенно-бледное, прекрасное лицо отца. Вздыхает и выходит из комнаты, плотно притворяя за собой дверь, отделяя себя от чужих слёз. Они остаются там, а Белла словно не в себе бредёт по тёмному коридору, точно зная, что через шесть (сейчас восемь) шагов слева будет дверь, а за ней — её, Беллы, место. Не там, где умер Сигнус Блэк, а там, где он будет жить всегда.       Отцовский кабинет встречает Беллу запахом древесины и бумаги. На письменном столе аккуратно разложены канцелярия и некоторые документы, печать с гербом рода спокойно лежит в самом углу. Массивное кожаное кресло будто бы хранит тепло Сигнуса Блэка. Беллатрикс падает в него, желая прекратить ощущать могильный холод — пусть она не касалась мертвого тела, но точно знает, что совсем скоро оно станет ледяным. Видела слишком много трупов и слишком часто имела дело со Смертью, чтобы не знать.       Взгляд падает на стеллаж, занимающий всю стену справа. На три четвёртых он забит книгами, и Белла вспоминает, как лично расставляла их в алфавитном порядке, а спустя несколько лет воровала особо интересные экземпляры — и отец делал вид, что не замечал пропажи. Тогда он ещё не спорил с Друэллой, когда она говорила, что девушке в тринадцать такую литературу читать не стоит. Не спорил, но и не соглашался; лишь сверкал глазами, замечая интересы своей старшей дочери.       На одной из квадратных полок стоит бутылка Огденского. Беллатрикс мнётся и всё же решает, что от алкоголя может потерять контроль. Если напиваться, то не на глазах у отца — а его дух точно поселился в этом кабинете и сейчас смотрит за ней, наблюдает и, кажется, не даёт наделать ошибок. Белла чувствует его взгляд и так хочет ответить, показать, что она сильная, что справится, что выдержит. Так хочет! Но не может, и от этого по телу разливается волна разочарования.       Белла делает глубокий вдох, надеясь навсегда запомнить запах древесины и бумаги. Отец ведь пах примерно также, и весь его кабинет — это он сам, его продолжение и наследие. Белла чувствует себя как никогда к месту. Получается презабавная, неудачная пародия на жизнь Сигнуса Блэка, когда его разум смешивается с кровью и плотью, а там, в его покоях, сердце и душа тонут в слезах.       Или они тоже здесь, вместе с ней?       Белла не знает и знать, откровенно говоря, не хочет. Достаточно ощущения отцовского тепла, согревающего от мёртвого холода. Она опускает голову на руки, которые устроила на столе, и прикрывает глаза. За окнами шумит гром, а Белла чувствует себя совсем маленькой девочкой, которая испугалась и прибежала к отцу, чтобы он успокоил. Чтобы внушил, что любая гроза покорится настоящему Блэку. Он же сможет сделать это снова, да? Сможет в самый последний раз избавить от страхов?

***

      Белла не покидает Блэк-хаус до самых похорон. Она устраивается на вполне удобном диване отцовского кабинета и, вдыхая запах древесины и бумаги, засыпает на удивление спокойным сном. Днём почти не выходит: читает книги, перебирает документы и понемногу пьёт огневиски, радуясь, что обжигающий горло алкоголь не даёт замерзнуть. Или это не алкоголь?       Пару раз к ней заходит разбитая Нарцисса, но она быстро исчезает, понимая, что здесь нет места пустым слезам. Однажды заглядывает Друэлла, не способная ни на что, кроме осуждающего взгляда — надо же, девчонка даже не всплакнула! А Белла действительно не плачет. Ей почему-то кажется, что отец всё ещё здесь, и лить слёзы у него на глазах совершенно не хочется. Даже не из гордости, а потому, что он как будто жив — и вроде бы не из-за чего расстраиваться. Только пустота в груди становится всё ощутимее, но зато пропадают страхи.       Вот кого Белла рада видеть, так это Руди. Он приходит каждый вечер и не лезет с утешениями. Когда-нибудь Беллатрикс отблагодарит его за то, что он говорит о делах Организации, сообщает новости — в такие моменты кабинет словно оживает, вспоминая совсем недавние времена, когда Сигнус Блэк точно также обсуждал эти вещи со своими коллегами. Рудольфус приходит не для поддержки, а для дела, но лишь потому, что единственный понимает, как ей это важно. Что это для неё куда лучше любых слов утешений, которые она бы всё равно не приняла.       Но всё меняется в день похорон. Белла покидает убежище и теряется глубоко в себе. Сначала она этого даже не осознаёт, просто держась в стороне ото всех и ощущая руку мужа на своей спине. Смотрит на всё как будто со стороны и испытывает такое безразличие, что в иной раз удивилась бы — ведь она всегда так эмоциональна! Но сейчас Белле плевать. Слёзы Циссы её не трогают, красные глаза Друэллы не раздражают, чересчур бледная тетушка Вэл не вызывает беспокойства. Она не замечает своего состояния даже тогда, когда Сигнус занимает своё место на семейном кладбище Блэков и когда сама что-то машинально отвечает мрачному Регулусу.       Всё это проходит мимо неё, и волнуется о состоянии Беллы только Рудольфус, ведь у остальных слишком много своих проблем.       — Что с тобой? — спрашивает Руди, когда они отделяются ото всех. Держит Беллу крепко за плечи и, кажется, хочет встряхнуть, но не делает этого.       — А что со мной? — безразлично интересуется Беллатрикс и смотрит мужу в глаза. Он отшатывается, потому что не видит в них ничего.       Они задерживаются — и только поэтому застают Андромеду, одетую в чёрное (ей всё ещё идёт фамильный цвет). У неё такие же красные глаза, как у матери, но неосознанно уверенный вид, как у Беллы. Какой мог быть у Сигнуса Блэка, если бы это, кончено, не были его похороны.       В любой другой раз Белла могла бы устроить скандал, заавадить не-сестру на месте, наброситься на неё и рвать волосы, одежду, душу. Выцарапать на её предплечье — там, где у самой Беллатрикс горит Чёрная метка — уродливое «предательница». Могла бы сделать что угодно, и её не стали бы останавливать, потому что никто не рискнёт встать на пути у Леди Лестрейндж. В ненависти она слишком опасна и сильна, а сестру Беллатрикс ненавидит чуть ли не сильнее всех.       Но Белла смотрит на Андромеду и не испытывает ничего. Только поэтому предательнице удаётся уйти нетронутой. Когда-нибудь Беллатрикс будет жалеть об упущенной возможности, но сейчас ей откровенно плевать — и на Меду, и на обеспокоенного подобным поведением Рудольфуса. Который, впрочем, молчит и просто даёт ей время.

***

      Белла не возвращается в кабинет отца и ложится спать в своей спальне Лестрейндж-холла — и дом, который успел стать родным, поглощает безразличие. К ночи оно совсем заканчивается: Белла сначала ворочается во сне, потом что-то бормочет и в конце кричит до тех пор, пока Рудольфусу не удаётся разбудить её. Он обхватывает её мощными руками и прижимает к себе так крепко, как только может. А Белла дрожит и бормочет себе что-то под нос, по её щекам льются слёзы, и ей холодно, холодно, холодно. Так хочется обратно в кабинет, а ещё лучше — к отцу. Увидеть его живые глаза и самой восстать из мертвых. Или она ещё жива? Глупости. Смерть должна была забрать своё.       Белле впервые за всё это время приснился отец. Они сидели в его кабинете и обсуждали дела Пожирателей. Пахло древесиной и бумагой, за окнами сияли наследные звёзды, было так тепло… а потом Сигнус подозвал её к себе, поцеловал в лоб, сказал, что гордится — и откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, так и не сделав последнего вдоха. Беллатрикс, словно следуя его примеру, тоже перестала дышать и начала задыхаться. Из глаз текли слезы, и почему-то чудилось, что это отец держал её за горло, приговаривая, что разочарован.       Её кожа во сне была бледна, губы окрасились в синий. За окнами громыхал гром, и Белле снова было страшно. Не потому, что она боялась грозы, а потому, что на небе невозможно было разглядеть хоть одну звезду. Как будто род Блэков исчез. А отец всё приговаривал, что это её вина, и душил, душил, душил — только Белла почему-то не умирала, хотя так этого хотела. Потом голос Сигнуса начал изменяться, и он кричал, чтобы она проснулась…       И она послушалась.       В руках у Руди тепло, но недостаточно, и пахнет он совершенно неправильно. От этого хочется выть, но Белла быстро успокаивается и думает, что теперь можно выпить. Ведь теперь отец не видит, его больше нет, как нет и его тепла — слишком холодно, а огневиски слишком обжигает горло, чтобы этим не воспользоваться. Так хочется согреться!       И Белла позволяет себе напиться, плакать, кричать и давать клятвы.       — Вот увидишь, Руди, — говорит она, — я умру точно также, как он.       — От сердечного приступа? — хмыкает Руди.       — От сердечного приступа, — согласно кивает Белла. — От сердечного приступа в сорок семь… даже звучит смешно. Но так уж и быть. Умру в сорок семь, в мае, от сердечного приступа. Надо бы запомнить. Погоди! Это ж сколько мне осталось жить?!       Рудольфус хохочет.       — Двадцать… нет, подожди, девятнадцать лет.       — Девятнадцать лет… что ж, мы ещё успеем захватить Великобританию. — Она кивает самой себе. — Надо только не забыть: в сорок семь, в мае, от сердечного приступа. И пусть не будет дождя, хорошо? Хочу видеть звёзды, когда буду умирать.       Смерть на удивление милостива — она принимает эти условия.