Мартовские игры

      Виктор обожал просыпаться в свои выходные. Ведь в эти дни первое, что он видел, были не пресловутый будильник и серые сумерки перед рассветом, а умиротворенное лицо Вольтера. Спал немец, всегда приобняв одной рукой себя, второй сжимая края рубашки внизу. РСФСР чуть придвинулся, мягко кончиками пальцев убрал белесые пряди, переводя руку, также еле-еле огладив точёное лицо. Виктор улыбнулся, сощурившись: от подростковой угловатости почти ничего не осталось. Вольтер становился красивым взрослым, расцветая на глазах. Да, в семнадцать в нём была очаровывающая наивность…       »…Немец оказался вжат лицом в плащ. Союз зарычал, голодно трясясь. Чужой запах удавкой перекрыл нормальное дыхание, впитываясь в кожу и жгучим ядом наполняя нутро. Вошёл он грубо, сходу вколачиваясь. Рейх рефлекторно выгнулся навстречу. Советы заурчал, не прекращая движения, навалился сильнее, так, чтобы касаться губами чужого затылка…»       Виктор с силой прикусил ладонь, вжавшись лицом в подушку. Гон начался позавчера, и сейчас каждый день, как в мокрый ад. Терпимо, но подобно зубной боли — нервирует. Узкая ладонь приятно охладила щеку. РСФСР разомкнул веки, сморгнув слезинки. Рейх смотрел на него обеспокоенно, приподнявшись на коленях. Края рубашки красиво изгибались на приподнятых бёдрах. Виктор снова зажмурился, подавляя животный голодный рёв. И запах… да, Вольтер больше не был фертильным, и запах (как и смазка) были скорее остаточным явлением. Мало кто из плодовитых выживал и доживал даже до совершеннолетия своих отпрысков. Рейх был медицинским чудом. Поэтому Виктор понимал его фригидность и низкое либидо, но свои животные инстинкты ему было не так легко контролировать. Особенно, когда он его провоцировал. Хоть и бессознательно.       — Всё хорошо, — Виктор положил на его ладонь свою, несильно сжав.       Немец покачал головой, осторожно укладываясь рядом. Заглянув ему в глаза, любовно коснулся губами его губ. Виктор довольно ухмыльнулся, притягивая его ближе. Обхватив узкую спину в крепком объятии, поцеловал глубже. Он играючи коснулся кончиком языка чужого клыка, затем мазнув по нежной внутренней стороне губы. Вольтер дёрнулся, смешно фыркнув. Они целовались, больше дурачась, но в какой-то момент немец ощутил обнаженным животом упругий огонь. Вопросительно изогнув брови, обеспокоенно взглянул на Виктора. Тот лишь повёл плечами, мол: да. Прикусив губу, юноша чуть потёрся, но тут же стыдливо отстранился, натягивая края рубашки, чтобы закрыться. РСФСР приподнялся на локтях, тихо прошептав: «Пожалуйста». Вольтер теребил ворот своей рубашки, что-то взвешивая.       Но Гоша решил всё за них. Влетев в комнату с радостной тирадой «Папабатядоброеутро!», чуть не с порога прыгнул им в кровать. Виктор молниеносно накрыл их с Вольтером одеялом, скрывая стыдности мира взрослых.       — Гоша! — Виктор сказал это немного агрессивнее, чем хотелось, ребёнок боязно сжался. Вздохнув, он более миролюбиво произнёс. — Гоша, сколько раз мы обсуждали, что к папам надо стучаться, прежде чем влетать?       — Почему? — он тут же полез обниматься к Вольтеру, который лишь устало улыбнулся.       — Потому что… — РСФСР повёл рукой, подбирая слова. — Мы тут можем делать взрослые дела.       Мальчик озадаченно посмотрел на него.       «Это просто правило»       Вольтер улыбнулся, погладив сына по волосам.       «Мы стучимся к тебе, ты стучись к нам. Уважение»       — Но папуль, ты всё время стучишь, как понять?       Немец закатил глаза и хитро сощурился. Широко расставив руки, наклонился над сыном. Тот весело визгнув, попытался спрятаться в объятиях бати. Но изящные пальцы настигли детские пухлые бочка и задвигались, подобно беготне паучьих лапок. Пока Георг во всю заливался звонким смехом, весело махая руками-ногами и явно не замечая, что вокруг происходит, Вольтер подал знак Виктору, что ему неплохо бы отойти в ванную. Мужчина, ворча на белый свет, сына и всех, кого смог вспомнить, нехотя поплёлся в указанное место.       Виктор пожмурился, подставив лицо солнечным лучам проходившим через тюль. Золотой водопад проходил через цветочный орнамент, тенью ложась на светлые стены кухни и скатерть в горошек. Хлебнув кофе, мужчина скосил взгляд на сына, что как-то мучительно возился с ложкой. Большая часть каши оставалась либо в тарелке со слонёнком, либо падала кляксами на стол.       — Что ты ложку мучаешь, сынок?       Гоша попал в рот и, немного посмаковав манку, проглотил.       — Мне неудобно, — пожаловался он, потряся ложкой.       Вольтер обернулся, тут же зашипел кофе в турке, и ему пришлось спешно ретироваться к раковине.       — А как удобно? — Виктор сложил руки и чуть наклонился к сыну.       Георг нерешительно вертел предмет и осторожно переложил в другую руку. Замер, ожидая чего-то плохого.       — Сынок, да ты — левша! — РСФСР одобрительно ухмыльнулся.       Но вот сын не выглядел расслабленным. На что у обоих родителей закрались нехорошие мысли.       — Кто? — спросил Виктор, стиснув зубы.       — Никто! — Георг снова переложил ложку в неудобную руку. — Я сам. Все так едят…       — А ты — не все, — РСФСР улыбнулся, приняв полотенце от Вольтера, мягко обтер щеку сына, — ешь как удобно. И никого не слушай. А силу будут применять… мне скажи. Понял?       Гоша кивнул, вновь переложив ложку, и уже более уверенно доедая кашу. Вольтер стёр безобразие со стола и тихо поставил себе чашку с кофе. Затем, сев напротив, переглянулся с Виктором. Согнув палец, добро настучал:       «Нет ничего плохого. Особенный»       Ребёнок более воодушевленно взглянул на пап. Из коридора донеслась трель звонка. Виктор взглянул на наручные часы, одобрительно хмыкнув.       — Ну, привет, братишка! — радостно произнёс РСФСР, после того как открыл дверь.       Матвей хмыкнул, позволяя себя тепло обнять. На тяжелом пальто осела капли растаявшего снега, темные пряди немного выбились из-под тяжелой шапки. Обняться вышло неловко, ведь УССР прижимал к груди объемный свёрток.       — Мы же договорились! — прошептал Виктор, осматривая предмет.       — Как я могу оставить своего племянника без подарка? — УССР сощурился.       РСФСР передразнил его прищур. Стоя напротив друг друга, было сложно поверить, что они — единоутробные братья. Виктор был шире, мощнее, лицо немного простоватое, что в купе с короткой стрижкой превращали его в типичного дядю-милиционера. А вот Матвей был аккуратен, строен, как ладно слепленная статуя греческого гения. Цвет волос да глаз — вот и вся общая черта. И то, у УССР была роскошная шёлковая шевелюра, которую, правда, часто приходилось прятать под фуражкой.       В детстве он подшучивал, что Виктора подкинула стая бандерлогов, и никак «обезьянка» не могла быть его братом. На что отец часто злился, порой даже наказывал Матвея за очень острый язык. Было обидно до слёз, ведь они с Российской империей были одно лицо! А вот брат — нет. Но со временем Матвей в омутах памяти, разбирая осколки прошлых дней, кажется, понимал, что хоть Виктор и не был похож на них, в глазах отца он был чьим-то отражением…       — Дядя Матвей! — Георг вылетел из кухни.       Виктору порой казалось, что у его сына было два состояния: ураган энергии и спящее. Второе ему больше нравилось. Мальчик, чуть ли не путаясь в колготках, которые так и норовили спуститься до щиколоток, влетел в объятия Матвея. Взрослый расплылся в улыбке. Сам он не горел желанием «произвести своего», но сложно было не любить родного племяшку. В конце концов, у него было отличное положение: пришёл, подарил подарки, выслушал, какой ты замечательный, и ушёл! А со своим ребёнком такого фокуса не провернёшь, нет-нет.       — Это мне, мне, мне? — тут же радостно защебетал Георг, увидев подарок.       — Конечно, — Матвей подмигнул, вручая заветную коробку.       — А… а, а, я тебе открытку сделал! В садике сделал, и папе, и бате, и тёте Тане…       — Я немного устал, малыш, — прервал его УССР, мягко потрепав его волосы. — Позволишь кофейку с родителями попить? Заодно рассмотришь свой подарок получше!       Гоша закивал: проводить целый день с самым лучшим в мире дядей и так был для него подарок. А тут ещё что-то очень-очень интересное!       Пока Гоша, топая и прыгая от радости, в комнате рассматривал большой иностранный набор солдатиков, Вольтер и Матвей общались за чашкой кофе. Виктор любезно оставил их, сделав вид, что ему вот именно сейчас жизненно необходимо посидеть с газетой в туалете. Но сам стоял на стульчаке, прижав ухо к сквозной вентиляции и внимательно слушая.       — Ты не обязан. — голос Матвея, как всегда, был хоть и спокойный, но с нотками нахального превосходства. — Знаю я, зачем и почему Виктор попросил забрать Гошку к себе.       Стук был почти не слышим, но Виктор был уверен, что Вольтер его успокаивает.       — Поехали с нами! А он пускай выспится, выпьет пива с дружками-коллегами. И все довольны, а?       «Вот ты сучка Матвей-епт-твою-мать!», — зло подумал РСФСР.       Но что-то нежное было в перестуке Вольтера. Возможно он сказал, что Виктор стал лучше, и Матвею стоит немного уважать своего брата. Да, последнее он сам додумал.       — Ладно-ладно, просто знай: гон — это не шутки. Башню им срывает на раз-два, а Виктор терпит… четвертый год? Я, серьезно, просто боюсь за тебя. Начав, ты его не остановишь. И при всей любви, войдя в транс, ему будет плевать, больно не больно, страшно, отвратительно… понимаешь?       Стук: «Да».       Виктор задумчиво опустил взгляд. «Прям таки… — брови плотно сошлись на переносице, даже до ощутимой боли. — Я… смогу, смогу, наверно? Не знаю, возможно, он в чём-то прав». Для приличия дёрнув цепочку смыва, он вышел в коридор. Матвей уже выглянул из кухни, окликая Гошу.       — Ну, что, Гоша? — УССР взглянул на абсолютно счастливого ребёнка. — Нравится?       — Да! — малой уже выстроил подобие боя на ковре. — Можно взять с собой, пожалуйста-препожалуйста?       — О, я думал тебе не понадобится, — Матвей заговорческим тоном добавил, — ведь у меня дома появился маленький пушистый друг.       — Котик? — с малым энтузиазмом спросил мальчик.       — Собака, — украинец подмигнул. — Маленький правда, щеночек ещё.       Гоша, кажется, забыл как дышать от восторга.       — И что за песик? — Виктор подозрительно сощурился и кивнул на набор. — А наборчик-то импортный…       — Я взрослый, братишка, — Матвей щёлкнул его по носу. — От кого хочу, от того подарки и принимаю.       — С иностранцами каши не сваришь! — РСФСР кивнул. — Я тебе давно говорю, обрати внимание на Родиона — во, мужик!       — Уж позволь свои сексуальные фантазии оставить при себе, — он мило растянул губы в улыбке, — а я буду строить отношения с тем, кем хочу я.       — Матвей, — Виктор перешел на шёпот, — ты как будто нашу партию не знаешь. И их методы.       — Не переживай ты так! — Украина закатил глаза. — В конце концов, я просто веселюсь с ним. Всё под контролем.       Виктор покачал головой: это людям можно, с кем угодно и как угодно. А у них, как ни крути — на кого партия укажет. Тем более, если ты плодовитый.       — Ладно тебе, — Матвей словно ощутил леденящее беспокойство брата и мягко коснулся его плеча.       Виктор хмыкнул, пропуская Вольтера.       — Пойдем, полалакаем, — произнёс он брату. — Пускай Вольтер спокойно Гошу оденет.       Матвей удивлённо взглянул на двойняшку: общаться по душам у них не было в приоритете. С самой смерти отца.       — Слушай, — Виктор покашлял в кулак, прислонившись к кухонной тумбе спиной, — у тебя… ну… нет?       Матвей качнул головой, сощурился, пытаясь понять о чём он. Осознав, кажется, был готов присвистнуть от удивления.       — Вольтер прав, — украинец полез во внутренний карман пиджака, — ты стал лучше. Но это не очень хорошо, Витька. Для твоего здоровья, в смысле.       Тот пожал плечами и ловко поймал пластинку таблеток. Взглянув на неё, сжал в кулаке.       — Я его люблю.       — Оно и видно, — Матвей добро улыбнулся. — Три таблетки.       — Помню. Хорошо, что ты носишь эту дрянь постоянно.       — Я всё-таки взрослый парень. У вас примерно в один сезон этот слёт крыши начинается.       Виктор кивнул, услышав, что дверь детской открылась, спешно проговорил, пряча таблетки в карман домашних брюк:       — Я очень тебя прошу, осторожнее.       — Конечно, — УССР огладил свои бёдра в обтянутых брюках, приглаживая собравшиеся складки, — уж посередь леса судьбоносного придурка точно не встречу.       РСФСР озадаченно скривил лицо, от процесса раздумий свело скулы:       — Эй!       Матвей захохотал: интеллект точно не их общая семейная черта.       Когда Вольтер, взяв с Гоши слово «хотя бы попытаться хорошо себя вести», закрыл дверь за уходящим Матвеем и сыном, он ощутил себя растерянно. Он даже не сразу решился отойти от двери, слушая, как Виктор бубнит, рассматривает солдатиков.       — «Сделано в США», — ворчал возлюбленный, ставя фигурки в пазы коробки. — Так и знал, что оттуда ветром веет… Ох, братишка-братишка.       «Ты преувеличиваешь»       Виктор вздрогнул, оборачиваясь. Рейх вытянул губы в мягкой улыбке. Тот потёр бритый затылок, осторожным тоном произнося:       — Наверное, но… природа. Политика природе рознь. Нам с тобой повезло… другим не очень везёт. И я не хочу, чтобы Матвей прошёл те же муки, что отец.       Вольтер озадаченно склонил голову, настучав:       «Разве не роды»       — Отчасти, — РСФСР аккуратно закрыл коробку, выпрямляясь. — Сложно бороться за жизнь, когда внутри разбит на миллион осколков.       Немец сжал ворот свитера, опуская взгляд. О таком он никогда не думал. Хотя, всё в новинку было, всё узнавалось пазлами — кусочек за кусочком. Рейх поднял глаза на Виктора, который нерешительно замер у «детской стенки». Он рассматривал рисунки, довольно абстрактные и по-своему очаровательные. Мир в глазах ребёнка был подобен калейдоскопу ярких клякс, веселых скачущих линий и улыбок. А отец с батей занимали особое место на бумаге, совершенно не похожие, но легко угадываемые кто есть кто. Небольшой стол был завален листками, разбросанными карандашами, кусочками пластилина и всевозможных сокровищ: от интересного камушка до ярких клочков с афиш. Виктор сложил руки на груди, поражаясь тому, насколько жизнь «до» и «после» отличалась. Наверное, такие мелочи бы вызвали у него прошлого негодование и холодную иронию. Сейчас он был готов такому голову свернуть, посмевшему заявить, что его дитя — не сокровище мира. Родительский эгоизм. Страшный и восхитительный. Вольтер обнял его со спины, положив подбородок на широкое плечо.       — Я подумал, может на каток? — Виктор улыбнулся, погладив аккуратные ладони. — А?       Рейх молчал. Перед его глазами была утренняя сцена. «Пожалуйста».       Либо сейчас, либо никогда.       Он отстранился, чуть дрожащими пальцами настучав:       «Конечно. Пойду оденусь»       Виктор понимающе кивнул. Сам он пошёл на кухню, решив немного обрадовать Вольтера и вымыть посуду.       — Эй, ты там уснул что ли?       РСФСР удивлённо взглянул на часы, отмерив, что прошло минут двадцать. Перемыв посуду, протёр стол и даже! полил цветы в кадке на небольшом подоконнике. Но Вольтер, который одевался всё ещё по военному шустро, так и не вышел. Виктор вслушался, но ни намёка на раздраженный стук. Немного напрягшись, потопал к спальне, смотря на закрытую дверь, как на притаившегося врага.       — Я вхожу!       Открыв дверь, Виктор хотел молниеносно её закрыть. Не могло быть всё настолько хорошо, он явно ошибся дверью! Да, в своей квартире, но вид был слишком поразительно хорош.       Вольтер, видимо, заканчивал возиться с креплением для чулок. Он обернулся, недоуменно подняв руки. Французский комплект преступно красиво сидел на нём. Немного огрубевшая талия, за счёт корсажа обрела соблазнительный изгиб «песочные часы», черная ткань с кружевами элегантным росчерком чернильного пера смотрелась на белоснежном теле. Закрывала всё, что ещё рано было видеть и подчеркивало то, чем можно было любоваться бесконечно. Вольтер стыдливо отступил, сконфуженно убирая пряди с лица.       — Абать ты меня сивый, — выдал поплывший от восторга Виктор.       Рейх вздрогнул, попытался встать соблазнительно. Отставив ногу, чтобы бедро красиво покачнулось, но слегка переусердствовал и чуть не рухнул вперёд. Виктор подскочил к нему, заключив в объятия.       Вольтер внутри сжался до микроскопической кричащей в ужасе молекулы. Глаза возлюбленного горели тем страшным огнём, ноздри раздувались и тело было горячее раскалённого угля.       Лицом в пол, ощущения зубов на затылке. Так хорошо, что больно.       А потом ребёнок.       Рейх оттолкнул его и побежал в ванную. Виктор замер с раскрытыми руками, часто моргая. В данный момент ощущал он себя пренеприятнейше: как поманили куском мяса, а потом дали по носу. Обидно. Он издал сдавленный гортанный писк: опыт выстраивания огненных ругательств у него подрастерялся.       Рейх сидел в ванной на полу, обхватив голову руками и сжавшись. Его трясло, внутренности словно и горели, и покрывались инеем. Кажется, он взмок. Быстро и коротко дыша, пытался прийти в себя.       Виктор стоял и смотрел на закрытую дверь в ванную. Спрятав руки в карманы, пальцами одной перебирал пластинку таблеток. В душе у него медленно затухал гнев и раздражение. Он просто не понимал, в чём дело.       Но очень хотел понять.       Подняв руку, уверенно настучал: «всё хорошо»       Кажется, за дверью не было никого, так тихо. Но затем донеслось еле-еле слышное постукивание по эмали: «Прости».       — Не извиняйся, — РСФСР прижался лбом к прохладному дереву.       Закрыв глаза, Виктор прислушивался к себе. Он подбирал слова, чтобы никак не обидеть и не напугать Вольтера.       — Слушай, вот к чему это? — он нахмурился. — Я же не железный, милый. Ты просто не понимаешь, какого это! У меня буквально яйца болят. А ты по ним ещё серпом. Неужели настолько тебе отвратителен? Я понимаю, под гормонами и горбун с герпесом кажется потрясающим самцом из романов, а потом… по трезвости… не торт, ага. Но вроде в глаза смотришь и нормально. Целоваться лезешь вполне искренне. А так шарахаешься. Просто мне это мозг разрывает. Ты же у меня умный, спокойный, что за истерические выходки?       Виктор насторожил уши, ожидая длительную триаду о болях на душе благоверного. Но вместо этого короткое и твёрдое:       «Нужен другой. Я не против»       РСФСР отпрянул. Лицо вспыхнуло от глубокого возмущения.       — Что за хуйню сморозил? — Виктора даже потряхивало от распиравшего гнева. — Ты в своём уме? Другого? Да где ж его найду! И не в плане, что нет подобных тебе. Есть, хватает. Да и мне можно, с кем угодно, всё желание потрахаться утолит. Хоть в дупло присунуть можно! Но ты… ты серьёзно? Как я могу с кем-то другим, если ты, ты один у меня на уме! Твои глаза, твои эти вечно сжатые губы, твои пальцы. Ты! Весь. От того ещё больнее терпеть. Но знаешь что? Терплю. И могу дальше терпеть. Я не животное, что бы про меня ни говорили. И ты не объект для слива спермы, уж извините, что так грубо.       РСФСР часто задышал, так распалился, что забыл, что на одном дыхании всё высказал. В ванной было тихо. Возможно, Рейх обдумывал его слова, возможно, просто ждал, когда тот уйдёт.       Перед Виктором была дверь. Всё, порой ему казалось, что этот материальный предмет преграды между одним пространством от другого — между ними с Вольтером постоянно. Словно тот, кто выносил его ребёнка, лишь время от времени приоткрывал её. Чтобы держать связь, может делать вид, что любит. Для Георга, не для него. Чтобы малый рос в здоровой атмосфере. А на Виктора ему плевать. Умом тот понимал, что дело не в этом. Просто Рейх не знал каких-то житейских вещей, да и возможность также яростно высказаться у него отсутствовала. Как и многое в жизни. Однако, сердцем РСФСР казалось, что Вольтер хотел, чтобы той ночи в полесье не было никогда.       «Я не хотел задеть»       Виктор выпрямился, прижал ладонь к деревянной поверхности.       «Мне страшно»       РСФСР озадаченно нахмурился. Чего можно было бояться с ним? Ведь секс — чистой воды удовольствие и…       «…больно не больно, страшно, отвратительно»       Виктора кольнуло осознание: один раз. Один раз с тем, кто пару секунд назад угрожал, а до того попытался изнасиловать. Язвил, пугал, сухо оттрахал… потом вцепился бешенным псом. И по итогу — ужасная беременность в стенах бункера и роды в таких же бесчеловечных условиях.       Даже с восхитительным умом логическая цепочка укоренится на подсознании. Будет паническим страхом сжимать сердце, гнать кровь по венам с усердием кочегара, чтобы тело взмокло и окостенело. Что для Виктора было невинной забавой, способом сказать ещё ярче «люблю», то для Рейха было равноценно приставленному лезвию топора к горлу.       — Рейх, — он облизал пересохшие губы, — прости, я опять дал маху. Выходи, я тебя не трону. И там… халат мой, надень, чтобы совсем спокойно было.       Виктор чуть отступил, ожидая. Даже в какой-то момент ему показалось, что Вольтер там жить и останется, но щёлкнула щеколда. Рейх выглянул, крепко сжимая ворот полосатого халата. Увидев лицо Виктора, голубые глаза расширились и он смелее вышел. Аккуратно взял его руки в свои, беспокойно дыша. РСФСР улыбнулся: даже в потасканном временем халате, которым мог обвернуться два раза, Вольтер выглядел очаровательно. Может дело было в лебединой шее, в соблазнительной ямочке между острых крыльев ключиц, он не знал. Видимо, просто слишком сильно любил.       — Вот, — Виктор достал из кармана пластинку таблеток, — три штучки и можем спокойно пить чай. Хоть голый сиди напротив — я не трону тебя. Буду очень-очень хотеть, но… не смогу.       Вольтер ошарашенно взглянул на таблетки.       Он сделал то, что Виктор не ожидал: выхватил их. Строго взглянув в глаза возлюбленного, замотал головой.       — Ты меня убить хочешь, я понял, — РСФСР смешливо тронул пальцем кончик острого носа. — Очаровательный садист.       Тот ещё яростнее затряс головой. Вскинул руки, отчего напомнил Виктору волшебника из-за непомерно больших рукавов. Вольтер явно хотел высказаться, донести какую-то мысль… но не мог. Обеспокоенно выстраивая скорее бессвязные жесты, наконец сжал кулаки и на выдохе опустил руки. Чтобы затем поднять одну и настучать по злополучной двери:       «Не хочу мучить. Но не знаю»       РСФСР решил поиграть в «да-нет», других путей выстроить беседу он не видел:       — Не знаешь, как помочь мне?       Белые волосы взметнулись в стороны, так сильно замотал головой Рейх.       — Эм… не знаешь, как перебороть страх?       Кивок. Виктор в душе потеплел. Хотя должен был догадаться, что не просто так Вольтер надел подарок на годовщину. Тот самый, который хотел яростно затолкать непутёвому возлюбленному в одно место. «Но ты будешь в нём, прям, огонь! — отбивался словесно Виктор, пока его хлестали, дорогой между прочим! тряпкой по шее. — Нет, не огонь — пожарище! Ёжик, ну трогать нельзя, дай хоть глазами понаслаждаться!».       — Я не думаю, что могу справиться. Особенно, когда ты убегаешь.       Вольтер сконфуженно обхватил себя, чуть отворачиваясь. РСФСР приблизился к нему, осторожно развернув лицом к себе.       — Это не обязательно. Нам и так хорошо, ведь так?       Снова кивнул. Но затем коснулся его груди, мягко настучав:       «Хочу узнать»       — Какого это, когда любя и без последствий? — Виктор добро улыбнулся.       Закивал, отражая его улыбку на своих губах. Затем чуть остановился, нерешительно, стыдясь добавил вопросительно:       «Без последствий»       — Да, — тот высоко поднял одну бровь. — Ты не знал?       Замотал головой.       — Ох, Ёжик, — Виктор подушечкой большого пальца очертил линию его подбородка, — ты больше не можешь иметь детей. Не знаю, к счастью тебе такая новость… но это факт. Течные рождают одного ребёнка. Мы с Матвеем исключение, но мы — единоутробные. Понимаешь?       Вольтер выглядел, как человек, которому рассказали, что у луны есть вторая сторона. Вроде очевидная вещь, но для незнающего — огромный шок.       — Тебе нечего бояться, — Виктор погладил его по макушке. — В этом плане. А то, что я могу накинуться и сделать… неприятно, я думаю, смогу тоже развеять.       Рейх недоверчиво взглянул в его глаза. Перевёл взгляд на пластинку в своей руке.       — Да, — РСФСР хмыкнул, — можем воспользоваться этим, если совсем никак. Не переживай, это как витаминки. Просто то, что стоит, будет лежать. Главное, не борщить, а то хоронить придётся.       Вольтер с ужасом взглянул на него.       — Да не меня! — тот захохотал. — А мечты о жарких ночах…       Немец раздраженно запыхтел, вызвав новую волну смеха. Отсмеявшись, он взял его руку, мягко потянув в спальню. Вольтер не сопротивлялся.