Лесное чудо

— Я… я хотел не так! Я хотел, чтобы это было романтично, чтобы это выглядело достойно, чтобы было не стыдно рассказать. Но как бы это ни произошло, как бы реальность не расходилась с моими планами, да, все, что я говорил, я говорил о нас. Я люблю тебя, чисто и искренне, так, как не любил никого и никогда. Прости, я не хотел… Я говорил бы, наверное, вечность, ведь я хотел сказать так много и так мало в тот же час. Осознавая, что моя любовь лишь усложнит и без того нелёгкую задачу — оживление Антона, я испытывал вину. Нет, не за чувства, а за то, что не смог их скрыть, принес их, как подросток, взваливая на чужие плечи. Растерялся я, честно говоря, тоже как подросток, и даже еще хуже. Я боялся реакции Антона, ведь предугадать ее было так сложно! Я стыдливо опустил глаза в пол, теребя край футболки — привычка Роберта, когда он нервничает, но я так много времени проводил с ребенком, что перенял ее. Я готов был ко всему, к полнейшему шоку, к ругани, к разбирательствам, к неприязни, к долгим разговорам, даже к тому, что Антон может решить уйти, но к тому, что произошло дальше, невозможно было подготовиться. Голова моя была все еще опущена, а глаза зажмурены, ведь не исключено, что Антон меня ударит. Но вместо ожидаемого я чувствую, как мой подбородок берут две руки, тёплые и невероятно мягкие, и аккуратно приподнимают мое лицо, а после мои губы оказываются накрыты чужими, такими нежными, пухлыми, родными… Я боюсь открывать глаза, ведь мне кажется, что все происходящее сейчас — лишь сон, мимолётное мгновение, но поцелуй становится увереннее, настойчивее. Мне не верится в реальность этого момента, и я позволяю себе отстраниться и открыть глаза. Мне не описать эмоций, которые я испытал, когда столкнулся взглядом с настороженными, слегка испуганными, добрыми и чрезвычайно красивыми зелёными глазами напротив. Я не сразу даже смог осознать всю ситуацию, однако когда до меня дошло, Антон уже нервно покусывал губы, рассыпаясь в извинениях. — П-прости за этот поц-целуй… Я просто п-подумал, что… Прости пожалуйста. Прости… Я делаю шаг навстречу и беру его руки в свои, ласково и аккуратно поднося ладошки к губам. — Тебе не за что извиняться, Антош, — улыбаюсь по-доброму и чуть лукаво, — ведь мне понравилось. Но Антон отдергивает руки, начиная судорожно ходить по комнате, его глаза нервно бегают, пытаясь избежать моего взгляда, пытаясь ухватиться за какую-то мелочь, но это даётся ему тяжело. — Но эта слабость, своеволие, которому я поддался… Я не должен был, без твоего согласия… Нет, я виноват перед тобой, этот поцелуй был вызван эмоциями, извини, правда, я должен был спросить… Я слушал его с неподдельным удовольствием, меня будто опьянило понимание того, что я могу видеть его, его выражение лица, его эмоции, могу видеть его. — Антош, обернись, пожалуйста, — мягко улыбаюсь ему, так похожему на нервничающего подростка, совсем юного и зелёного. Антон не сразу понимает, что к чему, и его, похоже, даже не смущает тот факт, что я прямым текстом посылаюсь на то, что вижу его местоположение. Он даже не обратил внимания, что я безошибочно взял его ладони в свои несколько минут назад, а ведь до этого мне даже просто угадать его местоположение было сложно. Призрак слишком резко оборачивается к шкафу-купе, стоящему за его спиной, и видит в зеркале, вмонтированном в дверцу, себя. Мои уши не были готовы к звуку той частоты, которую издал Антон, наконец осознав произошедшее. Через секунду бывший призрак уже скакал по квартире с воплями: «Неужели! Получилось! Я видимый!», а я с улыбкой наблюдаю за ним. Сейчас он ребёнок, самый настоящий. Я столько раз прокручивал в голове, как это произойдёт, что сейчас это не казалось мне чем-то из ряда вон выходящим, а наоборот таким, каким должно было быть. Спустя минут десять хаотичных прыжков, криков, рассматривания себя в зеркале и подобных манипуляций, Антон резко успокаивается, тихо, медленно и нерешительно подходя ко мне. — А что же дальше? — Антона заметно пугают эти желанные, но такие резкие перемены. — Дальше… Разберёмся, не переживай. Жизнь только начинается, — я стараюсь звучать уверенно, ведь искренне верю, что впереди нас ждёт только счастье. Две тёплые тонкие руки заключают меня в объятия, и я наконец могу перебирать его пшеничного цвета волосы, наслаждаясь лучами солнца в прядях.

***

— Какая красивая история! — я улыбаюсь восторженному взгляду дочери. — Это все правда? — Ну конечно, Софиёк, разве я тебя когда-то обманывал? — глажу такие мягкие пшеничные волосы, как и у моего мужа, и прижимаю к себе этого дорого мне человечка. Она взяла от Антона всё — милую нежную внешность, приковывающую взгляд, яркие и выразительные глаза, правда цвета глаз моей матери, милые ямочки, упрямый характер и совсем детскую веру в чудеса. От меня же ей достались манеры, мимика, да и графскую натуру я поделил с ней. Дочь была живым доказательством, что от красивой любви рождаются красивые дети. София стояла, прижимаясь ко мне, а я вдыхал аромат ее волос, такой родной и едва различимый запах ромашек, который был мне дороже всего на свете. Я любил дочь, всем сердцем, и она отдавала эту любовь сполна, без остатка. — Ну вы долго? Все пропустите, начинается скоро, — заглянула не менее дорогая мне макушка, а ее обладатель сверкнул зелёными глазами. — Наобнимаетесь еще потом, как будто дома вам этого не хватает. Антон тут же скрылся, а я перевёл глаза на подростка, с которым даже делить молчание было невероятным счастьем. — А папка твой прав, не каждый день такие мероприятия, — я улыбнулся девочке. — Идем-ка, Софиёк, поддержим крестного. Но дочь ни в какую не отлипает от меня, и тогда мы, так и не разорвав объятия, проходим в выставочный зал, где к нам тут же подходит молодая девушка миловидной наружности. — Дядя Арс, рада, что ты пришел! Приветик, счастье, — девушка трепет по волосам подростка, а та лишь неловко улыбается в ответ. — Мы не могли пропустить первую выставку твоего брата, Софийка, тем более это мой ученик, а кому-то еще и крестный, да? Дочь кивает, не отпуская меня их объятий, и хочет что-то сказать, но неожиданно начинает играть торжественная музыка, а по бокалу, привлекая внимание, стучит молодой парень. — Дамы и господа! — глаза орехового цвета нервно бегают, ищут, но затем выхватывают из толпы нас, глядят в упор, будто видят защиту. — Мы начинаем первую выставку юного художника, Роберта Павловича Воли, то есть меня, — парень застенчиво улыбается. — Я бы хотел, чтобы этот вечер начался со слов моего учителя и наставника. Арсений Сергеевич, прошу, скажите слово. Я оставляю дочь в толпе и на ватных ногах иду к нему, к виновнику торжества. Дрожащими руками беру микрофон в руки. — Роберт, это начало великого и прекрасного твоего пути. Ты уже очень успешен, однако продолжай трудиться над собой. Я, — ловлю на себе пронзительный взгляд моей маленькой Софии и тут же исправляюсь, — мы тебя безумно любим и всегда поддержим. Для нас ты всегда будешь самым талантливым художником в мире. За тебя! Я крепко обнимаю его, ставшего мне сыном, и тихо шепчу: — Мы с дядей Антоном вряд ли бы справились без тебя, спасибо тебе. Краем глаза замечаю обнимающихся в толпе двух моих самых дорогих людей — Антона и Софию. Всё-таки, дочь слишком тактильная у нас.