Концерт по заявкам

Время полдень, но на рынке сумрачно – огромный навес над прилавками, видимо, нужен для того, чтобы не дать продавцам спечься и скукожиться на солнце. Как яблочки. — Меня сюда водил Натан Фёдоровский, — говорит Олег. Заговаривает, чтобы не так неловко было пробираться между огромными деревянными столами с наваленными на них вещами, чтобы продавцам было видно, что они с Володей разговаривают, чтобы они не налетали с тарабарщиной про свой товар. Немецкому Олега в школе учили, но все усилия пропали втуне. — Гаркушинский, — дразнит его Володя, — Федорóвский, наверное? — Наверное, — соглашается Олег. — А всё равно, водил. Это местный галерист-эмигрант. Когда я первый раз был, мы с Поп-механикой приезжали, — он смотрит, не взбесился ли Володя, что он упоминает эту поездку. Типа хвастается, что был за границей больше Володи, даром что тот балерун. — Вы, кстати, похожи. Володя хмыкает. — Ни стыда у тебя, Олежек, ни совести! Я думал, я у тебя единственный и неповторимый, а ты вон как... То-то ты на барахолку меня тащишь. — Он оглядывается на Олега через плечо, скаля зубы. Говорит с нарочным русским акцентом: — Секонд-хенд. Но он это не всерьез, Олег видит. А если бы Володя увидел Натана – согласился бы, что они похожи. Натан тоже кудрявый и рыжий, даже немного рыжее Весёлкина. Но и не похожи. Володя, конечно, удивительный человек. Олег потому и повел его на берлинскую блошку – интересно было посмотреть на него здесь. Что он выберет. Сам Олег, когда был здесь в прошлый и первый раз, нашел себе ослепительный белоснежный костюм с брюками вдвое себя шире (но придумал, как подхватить их ремнем, и Натан их ему купил. Теперь вот лежат, ждут клипа или телепередачи). И тут выхожу я – в белом фраке! А Володя в выборе костюмов куда оригинальнее. И он как будто лучше, чем Олег, умеет выбирать одежду по себе. Олег выбирает красивый футлярчик для своего некрасивого тела. А Весёлкин… ну, во-первых, он очень (очень) красивый. Во-вторых – знает это. И в-третьих, следовательно – красуется. Весёлкин на аукцыоновских концертах – это, ну, как демонстрация пляжных ансамблей на конкурсе «Мисс СССР». — Оле-ежа! — восклицает Володя в этот самый момент, устремляясь куда-то вглубь столов. На столе, перед которым он замирает – благодать и черт-те-что: американская и советская военная форма, добротно сшитые костюмные пиджаки, какие-то ремни с огромными бляшками, каски, ботинки. А сбоку по этой горе стекает, как сироп по мороженому, всякая дамская мечта: шелковые сорочки, халатики, мех и пух, золотые блестки. И подпирает всё пара домашних туфель под восток, с огромадными помпонами. — Кра-со-та, — выговаривает Весёлкин, зарываясь в эту гору. И как-то вдруг выуживает из нее большую круглую военную каску, и другой рукой – розоватую полупрозрачную ткань с мехом и блеском, которая расправляется в его руках и оказывается длинным, до земли, пеньюаром с меховой оторочкой на манжетах и вдоль передней части, где он должен завязываться. Несмотря на навес, на рынке прохладно, февраль. Но Володя уже скидывает куртку и накидывает на плечи пеньюар, вдевает руки в рукава. Олег оглядывается в поисках продавца – местных денег у них нет, они так, приколоться, не против ли он такого? Но продавца нигде не видно. Они как на необитаемом острове среди кучи других островов. Рынок продолжает волноваться и шуметь вокруг. И Олег снова смотрит на Весёлкина, который заматывается в свою газово-меховую мантию и нахлобучивает на голову каску, одновременно с этим что-то болтая. — Кто бы подумал, что из нас с тобой, Олежа, я служил, а ты нет. Да? — он ухмыляется, глядя снизу вверх из-под каски. — Да я тоже не особо похож на солдатика, — возражает Олег, силясь отвести глаза. Ну красиво, ничего не скажешь. Володя, видя, как Олег на него пялится, смеется и шагает ближе, весь в блеске и шелесте своего одеяния, кладет ему обе руки на плечи и целует взасос. Как регулярно делает и на концерте. Но это не на концерте. Но это же гадкий империалистический мир, тут всем до лампочки. И Олег выдыхает. И вдыхает – он взрослый мальчик, он знает, как не задохнуться во взрослом поцелуе. Володя пахнет металлом каски, старой тканью пеньюара и въевшимися в нее духами.