Концерт по заявкам

Они напиваются очень. Лидка нет – засыпает довольно рано. Хотя тоже, видно, не совсем в себе, потому что не доходит до кровати. Остается в гостиной с ними, на диване у камина. А они продолжают пить и говорить. Волков, увидев, что Лёня не может больше свободно наливать – Лида заснула на рабочей руке, – берет эту обязанность на себя. Пьют виски. Чистый. В бутылке осталось совсем на донышке. Волков, судя по всему, видит, и что он не может особо свободно говорить. Поэтому разговор тоже берет на себя. Говорит о музыке. Что-то об очередном фестивале, в котором позвали участвовать. Потом вдруг говорит: — А знаешь, сейчас много стали рассуждать о том, какое говно спать с фанатками? Не знаю, может в этой вашей рок-среде и раньше говорили, я не следил никогда... Говорит человек, который играл с Курехиным, лениво думает Лёня, но ничего не отвечает. Волков действительно играл с Курехиным, но действительно никогда не следил. Он реально мимо этого. Лёня вспоминает историю, которую Волков когда-то ему рассказывал: как к нему подошел БГ возле Сайгона и позвал в Аквариум, а он ему ответил: у меня сейчас другие дела. И – да, он снова удивляется тому, что получилось его, такого, затянуть в группу. Даже если в совсем другую, чем Аквариум, группу. Волков между тем продолжает трепать, болтая виски в стакане: — ...это же правда всегда так было. Средние века. Рыцари и прекрасные дамы. Все делают вид, что не хотят, а на самом деле хотят. Это игра в дистанцию. Ритмика. Я так от тебя далеко, но пришел к тебе под окошко, так, типа, поболтать. Я так от тебя далеко, но я пришла с фотоаппаратом, можно тебя отдельно пофоткать. — Есть разница, — говорит он нехотя. Он не в настроении, да и не в состоянии спорить. — Есть, конечно, — Волков смеется. — Мне кажется, тысячу лет назад было честнее. С игрой. Никто не менял правила постфактум и не говорил, что это всё на самом деле было неправильно... Короче, если бы меня сейчас спросили, что я об этом думаю, я бы сказал просто, что я как они. Он молча слушает. — Это к тому же еще выглядело, наверное, здорово... Всё это: здания, которые сейчас такие старые, а тогда не очень. На улице кто-нибудь играет… А дворец… Я почему-то представил сейчас дворец типа Альгамбры, — Волков широко взмахивает длинной рукой, на две секунды теряет равновесие – и сильно приземляется на ноги, так что стаканы на столике трясутся. — Как у Джармуша в этом фильме его недавнем, вся эта Мавритания… — Там Марокко, — на автомате поправляет он. — Танжер. — Или так. Короче, дворец, чтобы дух вышибало. И там… Фигурные сады или как это называется… А я – как Вашингтон Ирвинг… Ты читал в детстве? Охуенно же. И эти, как их – мукарнасы. Отлично. Волков делает паузу, чтобы отхлебнуть еще, и ставит стакан обратно на столик. Красивый стакан, вдруг думает Лёня. Красный такой. Красивый. — И там в этом дворце... — Вовка, — прерывает он – и, хотя чувствует, что сказал слишком громко, пьяный он всегда говорит хрипло и громко, и Лида от внезапного шума чуть поворачивается и ворчит во сне, как кошка, всё равно договаривает: — Ты старше меня, а трахаешь девчонок, которым лет, как моей дочке. Еще и по несколько параллельно. Какой, блядь, рыцарь? Волков замирает. Только его закинутая на колено нога с задравшейся штаниной, открывающей высокий носок, продолжает чуть покачиваться. — Ты пьяный, — говорит Волков. — Иди спать. Но почти сразу встает и уходит сам. Лида сопит ему в плечо, на ее волосах блестит свет от камина. Не хочется ее будить, но, приподнимая и направляя в сторону спальни, он, конечно, будит. Она морщится спросонья, но всё равно целует его в лоб. А на следующее утро никто ничего не помнит.