Давай прыгнем с седьмого этажа?

Сергей Одинцов:       О чем я подумал, увидев Витю на полу ванной с окровавленной бумажкой? С запертой изнутри дверью? Да, о самом худшем. Но а что еще думать? После того, что с ним сделали те отморозки… нет, он, конечно, не рассказал, кто и что сотворил, но я-то отлично понимаю, что это побои, и хочется верить, что только они. После слов про «пидора» и прочее.       И вот то его признание, что он влюблен в Диму Москвина… Я, может, слишком рефлексирую, но помню, как после Яшиного предательства пытался наложить на себя руки. Потому и подумал самый черный расклад.       Но, слава Богу, Витя — не такой соплежуй, как я. Он просто отключился, а кровь — это последствие ударов по лицу. Испугался я по полной, а он меня послал, конечно. Кто я такой? Да так, никто. В глазах их семьи альфонс, и неважно, что я не взял у Ирины ни копейки, а она сама решила спустить деньги на покрытие моих долгов и «покупку» меня заодно.       Только хватит. Я решил уйти, пока не стало еще хуже. Отдать Глебу эти паршивые деньги и на свои пару тысяч купить билет. Куда? Неважно. Просто прочь.       — Ты очень расстраиваешь меня, Сережа, — сказала Ира, когда я ночью вышел из Витиной комнаты под подозрительным взглядом Геннадия. — Где пропадаешь весь день? И почему лезешь в наши семейные дела? — она закрыла дверь спальни за моей спиной, поправляя вырез халата, чтобы ее грудь в красном кружевном лифчике была видна лучше.       — Не злись. Но Вите правда нужна помощь, его ведь избил кто-то…       — Он каждый день нарывается на неприятности. А мы все виноваты! Ну же, Сереж, удели внимание мамочке.       — Ир, послушай…       — Ты, кажется, хочешь разозлить меня? — она делает шаг вперед, говоря мне это практически в губы. — Гена, что, прав относительно тебя, и я зря решила твои небольшие проблемы?       Я не послал ее в эту ночь. Очередное из серии: «закурить и забыть». А, когда в квартире всё стихло, я сложил камеру в рюкзак и пошел к дверям.       Я почти уже выхожу в подъезд, когда кожей чувствую взгляд из коридора. Витя. Стоит за углом и смотрит на меня. Сонный, бледный, с проступившими за ночь синяками. Смотрит пронзительно и испуганно так, что у меня легкие мурашки по коже.       Но ты же сам хочешь, чтобы я отъебался от тебя! Мне нет повода оставаться. А поводов уйти более чем достаточно. И твоя безопасность — один из них.       Я коротким движением поворачиваю ключ, и оставляю его в двери, мягко захлопнув ее за собой. Мне кажется, даже секунда промедления станет большой ошибкой.       Вызываю удачно оказавшийся на этаже лифт и — вниз. Там меня уже ждет черная машина Глеба, ну и Марат, как всегда, рядом с ним. Снег холодными колючими комьями падает за воротник, на лицо. Мне хочется просто развернуться и убежать, но я подхожу к машине, и Глеб с ухмылкой выходит мне навстречу. Видимо, смотреть на меня снизу вверх, из окна тачки, негоже для такого крутого парня.       — Сам нас позвал, Сереженька. Похвально. Мы-то думали, как всегда удрать попытаешься.       — Держи и отвали от меня, — я протягиваю ему перетянутые простой тонкой резинкой купюры. Часть — за отсос Иванницкому, часть за передачу наркоты в баре, остаток — за подставу бизнесмена Обухова. Я отвратительный.       Деньги он, конечно, загребает, а затем лыба его становится еще более мерзотной. Меня, как и в тринадцать, снова передергивает от нее, но стараюсь вида не подавать. Его ухмылка шире, он обходит меня, вжимая в тачку, угрожает и снова требует каких-то нереальных бабок.       — Ты меня услышал, Одинцов. Или двести штук к послезавтра или Витя твой по частям в Москва-реке плавать будет.       — Глеб, не трогай его… я постараюсь… — меня колотит внутри, и я совершенно не представляю, как я там буду стараться, как сделать, чтобы эти ублюдки оставили меня и Витю в покое.       — Конечно, постараешься. Иначе… — он сжимает рукой мою шею, поглаживая кадык большим пальцем, а я и без того дышу через раз. Да, я, как и в детдоме, все еще боюсь его, как бы не давил в себе этот страх. Глеб без тормозов, и я не в курсе, есть ли где-то грань его жестокости. — Мальчишку порежем, а ты посмотришь, пока мне хер полировать будешь, — это он тихо совсем, так, чтобы слышал только я.       Я дернуться пытаюсь, а он сжимает пальцы на моей шее сильнее. Я хотел все это решить сегодня! Отдать ему деньги и уехать от всего этого подальше! Меня накрывает паникой до темноты перед глазами. Или это просто не хватает воздуха.       А затем… я осознать не успел — вдруг звон, разлетевшееся стекло, крепкие пальцы на моей шее разжались, и чья-то ладонь схватила мою, увлекая бежать со всех ног. Витя?!       Он утягивает меня в арку между домами, по заснеженной улице, против мокрого снега в лицо. Я поскальзываюсь, а он орет что-то вроде:       — Не тупи, придурок! — и тащит дальше.       Мы с ним ныряем в другой двор, смачно обдаем друг друга брызгами из лужи, нам сигналит какая-то тачка. У меня плывет перед глазами, а затем он сам спотыкается и падает. Я — на него.       — Слез с меня! — на рваном выдохе выдает он, а я так же хрипло дышу, и все еще офигевши смотрю в его светло-зеленые глаза. — И драпаем вон туда!       «Вон туда» оказалось каким-то недостроем через небольшой пустырь. Витя явно знает это место. Он с деловым видом отодвигает обшарпанную доску и открывает расписанную граффити и матом дверь. Мы оказываемся внутри, он делает знак молчать, и я киваю. Оглядывается и прислушивается. Мы оба стараемся дышать тише. Видимо, здесь может быть еще кто-то.       — Вить…?       — Завали, — хрипло отзывается он, а меня дергает — у него опять кровь носом.       Он небрежно стирает ее рукавом куртки, и делает мне знак следовать за собой. Вверх по раздолбанной лестнице, а там помещение с выломанным окном.       — Чисто вроде, — сообщает он, и затем в упор на меня смотрит.       Он немного ниже меня, и на вид такой еще ребенок. И этот ребенок меня сейчас спас. Вряд ли Глеб отцепится просто так, но дело не в этом. Дело в том, что из-за меня Витя не побоялся на такого борова напасть.       — Это… это круто ты его, — еще сбитым голосом выдаю я, нервно улыбаясь.       — Да фигня вопрос. И это типа… я тебе больше не должен.       — Ты и так мне не должен вроде… — я потираю замерзшие руки, тру саднящую шею, и прислоняюсь к стене.       Витя усаживается на стол напротив. Не слишком твердо, и я вижу прекрасно, что ему больно двигаться. А из-за меня он забил на это и нёсся, как ненормальный. Я улыбаюсь, смотря на его лицо, пока он — на свои руки, оттирая размазанные красные пятна.       — Ну ты ж там меня… когда я грохнулся, и Лобанов был… — не особо охотно отзывается он.       — А что, надо было оставить тебя валяться в снегу, переступить и чилить идти?       Витя пожимает плечами, жует черное кольцо в своей губе.       — Вить, слушай, — я все же отлепляюсь от стены, делаю пару шагов к нему. Он настороженно как-то голову поднимает и прямо смотрит на меня. — Спасибо тебе. Правда спасибо. Но ты бы не лез в это…       — А что, надо было хер положить и смотреть, как тебя бык какой-то гасит?       Я коротко смеюсь, убирая руки в карманы. Один — один.       — С хера ли, кстати? — спрашивает он.       — Что?..       — Ну, хули он докопался до тебя, бабки требует, а ты ему их даешь?! — он все еще смотрит на меня, прямо так, даже брови хмурит.       — Да фигня… давняя история…       — Слышь! Я тебя типа там спас, и вообще свое имя так нихуево так слышал! Так что не увиливай, а отвечай давай! — он не то злится, не то расстроен, что я не говорю. Думает, видимо, что я считаю его мелким, и поэтому… но я не привык говорить кому-то, если что случается. Тупо некому. Это ведь либо новые неприятности мне, либо обоим, либо окажусь сам виноват.       — Ну… — я подхожу еще ближе, усаживаюсь рядом с ним на стол. — Мы с ним из одного детдома. Он там… что-то, типа Лобанова вашего был. Наверное. Считает вот, что я ему еще что-то должен. Я послал его, а он узнал как-то, что я у вас живу, и стал угрожать, что тебе сделает что-то… ну и вот.       — Ты поэтому бабло у маман брал?       — А? — я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня вот так же близко практически, как там, где мы оба грохнулись в лужу. Смотрит, и я в его глазах не вижу враждебности или вот этого его «отъебись от меня», как он часто это заявлял, поливая меня последними словами. Может, он меня вовсе не ненавидит? Смотрит слишком внимательно. И это очень зря.       Глеб там валяется с побитой башкой, в заботливых руках Марата, но, догадываюсь, что он придет в себя, и первый, о ком он вспомнит из-за своей помятой черепушки, это я.       — Да, — не люблю врать, но практикую это часто. Смотреть в глаза Вити становится офигенно стыдно, и я, надеюсь, что незаметно, кусаю губу, и верчу в руках свою перчатку. — Надо же как-то выкручиваться.       Давай, Вить, скажи, что я говно редкостное. Скажи, что сволочь, что альфонс, что еще какое-то чмо долбаное. Ненавидь меня. Только, пожалуйста, не смотри так. Витя Ершов:       Он садится на этот грязный стол так рядом, что его ладонь сантиметрах в десяти от моей. И так просто говорит, что — да, сука! Это он взял деньги у маман. Взял их, чтобы спасти мою задницу от бандюганов тех. Наверное, каждый нормальный сын сказал бы, что это гнидно: у матери-то воровать! Но я туплю немного, смотрю на него с расстояния меньше вытянутой руки. А он теребит в, наверняка, холодных пальцах перчатку, кусает губу, и упорно на меня не смотрит.       — Ага. А ты… ты же не свалишь? — вместо вот вообще всего, что следует, спрашиваю я.              Потому что у него рюкзак этот черный за спиной, а ключи — я помню — он оставил в нашей прихожей.       Он оборачивается на меня, волосы со лба убирает и на меня смотрит. Близко так, мать его! И походу я первый раз смотрю ему в глаза так долго. Он молчит, и меня взглядом изучает. Да бля, не молчи! Я же вопрос задал! А в следующую секунду мне стрёмно, что он ответит:       — Я и хотел свалить. Отдать деньги и… в общем… так было бы лучше для всех.       И тут меня, короче, вынесло. То есть, как так?! Вот просто взять и удрать! Натворить фигни — и сбежать?! Или сбежать — потому что я такое мудло, из-за которого бабки вымогают, а я его херами крою вместо того, чтобы… чтобы что?       Я пялюсь на него, и мне как-то пиздец не по себе. Ради меня никто и никогда не делал… да бля, вообще ничего! Ну там, Санька пускал переночевать, списывать давал, классуха АннаПаловна в третьем классе за меня заплатила, чтоб я со всеми на экскурсию поехал. Маман тогда об этом забыла. Да и… такое, по пальцам пересчитать можно. А чтобы вписываться за меня перед Лобановым там, чтобы рисковать, чтобы давать бабки, пусть и у мамки же взятые… я, может, сопляк там и малолетка и не догоняю чего, но Сережа всё это из-за меня. Из-за придурка, который орет постоянно — съеби, пидор!       Стало стыдно как-то. Я царапину на костяшке ладони сковырнул и поморщился. А сам все лупал от его, охуенно голубых, не отвожу. Эта небольшая резкая боль меня как будто под зад пинает.       — Не уезжай, — голос нахер в хрипоту скатывается, а я… ну да, бля, мастер неловких ситуаций: чуть со стола не съезжаю.       Сережа как-то на автомате, видимо, удерживает меня за локоть, и я прочесываю бедром край стола. Стою тупо рядом так, а он пальцы не разжимает. Я падаю — он удерживает меня, и это как-то, бля, как все эти дни.       Я бы вскрылся, Серёж, еще вот тогда, когда Лобанов с дружками меня в сортире отпидорасили. Ну или… сраный Москвин не отделался бы просто сломанным носом. Ты удерживаешь меня от точки невозврата что ли, не знаю. А я… я тебе нахера? Нахера ты всякий раз встреваешь за меня? И даже, когда совсем пиздос-опасно?       Это всё дерьмо проносится в моей башке за доли секунд, что я пырюсь в голубые глаза. А в них… я не знаю. Говорят там: увидеть в глазах всякое можно, вплоть до души. А я в его охуенных тупо тону.       — Не уезжай, понял? — я перехватываю его запястье, сжимаю пальцы, чтобы не отобрал руку. Чтобы не прямо сейчас.       Горло саднит — я хер ли что-то связное могу сейчас сказать, чтобы он перестал смотреть на меня так офигевши. И я такой подаюсь вперед, нажимаю второй ладонью на его колено и, короче, не знаю, как это по-человечески назвать: прижимаюсь к его губам своими. Целоваться-то я не умею, не считая того сраного раза с Москвиным. Прижимаюсь настойчивее, и тупая мысль такая, что губы у него мягкие, и моим обветренным от них тепло.       Я зажмуриваюсь, и дышать забываю. Это же — Сережа, блять! Это же я его — целую! Тупо и неумело, но вот с этой секунды у меня нет шанса дать заднюю. Я сжимаю пальцы сильнее, не открываю глаз, и прошло уже секунды две, а он не дал мне кулаком по роже. Три секунды — и я настойчивее сминаю его губы. Четыре — он кладет свою ладонь поверх моей, и подается назад. Пять:       — Вить… не… — его пальцы почти ласково так, сука, проходятся по моей щеке. Не хочу слышать гребаное «нет!», а потому притягиваю его обратно, рвано выдыхая в губы:       — Завались, — и затыкаю их своими.       Не хочу считать секунды, хочу, чтобы он ответил мне! И мне кажется, что он офигевши, конечно, но отвечает. Едва уловимо, осторожно, недоверчиво, как будто это он пиздюк, а не я. Мне же не показалось? Я хочу в это верить!..       Я веду по его колену выше, а на запястье не разжимаю пальцев. Но он уворачивается, и, чую, ловит мой взгляд.       — Витя, так нельзя. Это… это неправильно, черт… — я слышу, что у него голос сбился, что он тоже дышит рвано, и мне, сука, жарко от этого.       — Да бля… ты же ну… тебе же не противно это?.. — наверное, прозвучало смелее, чем на самом деле.       Потому что, если он сейчас скажет, что два парня не могут засосаться, это мерзость, то это провал, бля! Я даже руку убираю, но отойти не нахожу в себе сил. У него классные губы, и это — совсем не как с уродом-Москвиным!       — Не противно, — он смотрит прямо, и я решаюсь, наконец, встретиться с ним взглядом.       — Тогда в чем проблема? Я типа рожей не вышел, или, скажешь, мелкий для тебя? — я спрашиваю это резко, хмурюсь, а мне так стремно про себя! Я ж там для него реально школота…       — Нет, Вить… просто… как же… Дима Москвин? Тебе нужно с ним…       Я стою и моргаю на него все эти пару секунд, что он слова собирает. Тупые слова, блять! Или же… да он, мать его, издевается?!       И я, короче, размахнулся, и неслабо так припечатал кулаком ему по красивой роже.       — Ты совсем дебил что ли?!       Он прижимает ладонь к скуле, а я такой шаг назад делаю, еще один и еще. Но останавливаюсь у двери, когда он на меня охреневшие такие моргалы поднимает.       — Мне нахрен никакой Москвин не сдался! А ты выносишь, блять! — я наугад нашариваю ручку двери, толкаю ее, и выхожу к заваленной хламьем лестнице под его растерянное:       — Витя! Подожди!..       Да хрен тебе! Несусь вниз. Потому что, если заторможу, если выслушаю сейчас, то повода вернуться к нам домой у тебя не будет!