Modao

      — Немыслимо!       — Абсурд!       — Вздор!       — Это просто безумие!       — Позор нашим предкам!       Шум. Скрипучие голоса старейшин наждачкой скребли музыкальный слух. Сичень знал, что так будет, поэтому старался оттягивать это убогое собрание. Утомительно.       — Наследник Лань Сичень, по какой причине вы не сообщили совету, что пойдёте на встречу с нечистью? Вы — будущий глава, забыв о любом своём долге перед орденом, отправились на гибель?! Объяснитесь, прошу вас!       Сиченя не заботят чужие восклицания, но он смиренно склоняет голову в сторону Второго старейшины и натягивает на лицо виноватое выражение. Губы складываются в заученную мягкую улыбку. Разумеется вины за собой он никакой не чувствует.       — Говорил, Второй старейшина Юн Шен.       Старик округляет заплывшие морщинистой кожей глаза и складывает бледные губы в забавную трубочку. Хуань понимает — удивлен. Почему удивлен, отрешенно думает он, мягко улыбаясь старику и украдкой оглядывает остальных присутвующих: дядя хмурится — недоволен, Третий старейшина старательно давит ухмылку — злорадствует, Четвёртый старейшина в недоумении. Ошибка? Сичень не ошибается.       — Достопочтеный старейшина Юн Шен, как же так? Неужели вы запамятовали? — мягко начинает Сичень. Взгляд не отводит. Голос не меняет виноватого тона.       — Забыл что?.. — дрогнувшим голосом уточняет мужчина.       — Как мы с вами вели беседу о прекрасных лесах на территории ордена, — он наклоняется ближе к столу, пододвигая пиалу с чаем к себе. Спокойно берет её в руки, краем глаза отслеживая действия старика, вынуждая того нервно бегать глазами по залу. Голос звучит тёплым ручьём. Наблюдать за сбитым с толку стариком становится забавно.       — Леса Гусу прекрасны, не так ли?       — Вы правы…       Сичень отрешенно наблюдает, как нервный Юн Шен забывается, смотря на него, и хватает чашу, повторяя за ним, заглатывает чай одним глотком. Как через мгновение на его лице проступают признаки стыда. Как он начинает ерзать на своём месте, ловя насмешливые взгляды других старейшин. Стыд смывается волной гнева — пальцы Юн Шеня сильнее сжимают пиалу, грозя раскрошить её в пыль.       — Это моя вина. Я построил нашу беседу так, что вы даже не запомнили ее, прошу простить меня, Второй старейшина.       Склонить голову. Чуть глубже чем следует. Нужно смягчить вспышку чужой злости, изменить природу эмоций. Сиченю не сложно добавить ещё больше виноватых нот в голос, улыбку сменить с мягкой на грустную. Доверчиво посмотреть в глаза, чтобы увидеть, как в их глубине зарождается сомнение в собственной памяти.       Показать сожаление для Сиченя просто — чуть свести брови и приоткрыть губы. Ещё проще заставить других людей поверить, что ему жаль. Достаточно просто вызвать огонь на себя, когда ты прикрываешь чужие изъяны. Сложнее обернуть его майским дождём. Лань Хуань определённо в этом преуспел. Пожалеть забывчивого старика — благородно. Что ещё больше возвеличит его? Сичень за всю свою недолгую жизнь искусно освоил множество навыков, в числе которых терпение на первом месте. Он терпит чужую глупость столько, сколько себя помнит. Проявить снисхождение к вопиющему нарушению чайной церемонии и простить старческие причуды, поддержав свой благодетельный образ, просто, если немного потерпеть.       Второго старейшину уже не раз ловили на забывчивости.       — Нет… Вашей вины…       — Это не отменяет того факта, что совет старейшин не получил ни одного известия о том, что Наследник в одиночку решил отправиться на встречу с нечистью.       — Я знал, Третий старейшина. Моя вина — не сообщил.       Сичень с интересом наблюдает, как человек, ни разу не говорящий с ним ни о новой нечисти, ни о лесах ордена, запальчиво отстаивает его ложь. Как начинает верить в неё всё больше с каждым словом, которое произносит. Человеческая благодарность за прощение изъянов порой бывает такой горячей.       — Это не может служить оправданием!       Шум. Любое собрание каждый раз утопает в криках. Хуань не переставал этому удивляться и не прекращал их за это ненавидеть. Достопочтенные старейшины, эталоны поведения, ратующие за соблюдение строгой тишины в обители аскетизма и праведности на деле оказывались обычными брюзжащими стариками. Сичень не любил поддерживать этот спектакль, но выбора не имел. Приходилось мириться с великими мужами, в узколобости побеждаюших даже баранов.       Сичень теряет интерес ко Второму старейшине в ту же секунду, как тот начинает верить в свои слова также, как верит в свое величие, и медленно отводит вгляд на середину зала. Виноватое выражение стекает с его лица как патока, тяжёлыми каплями падая к ногам. Он уже утомился здесь находиться.       Никто не знал. Спугнули бы. Она привыкла только к нему. Она доверяет только ему. Она должна бояться всех, кроме него.       Громче всех возражает Третий старейшина — ожидаемо и предсказуемо скучно. На слух Сиченя — старик шипит, как змея, которой наступили на хвост. Делать с этим что-то сейчас не время. У Сяо Луна своя роль и он отыгрывает её просто изумительно. Нужно просто потерпеть до финала.       Он задумчиво, почти скучающе, смотрит на восседающего за главным столом Циженя и без труда выдерживает его свинцовый взгляд. Сичень посмеялся бы сейчас, честно, но вместо этого слегка приподнимает брови и чуть качает головой. В этот раз он точно не при чем. Заставить бедного старого Юн Шеня опозориться на собрании в его планы не входило. Хуань только лишь хотел показать ему, что он неправ. Пить чай залпом, нарушая все правила этикета на приёме, его никто не заставлял. Это его ошибка, а Сичень не ошибается.       Цижень раздражённо поджимает губы и отворачивается, сразу вникая в предмет набирающего обороты спора. Хуань же лениво рассуждает о том, что надо будет поднять вопрос о снятии Юн Шеня с должности — вскоре проблем от него будет больше, чем пользы.       Уши внезапно ласкает тишина. Похоже дядюшка постарался. Сичень прикрывает глаза — ему нравится.       — Молодой господин Лань, что скажете?       Он нехотя возвращается к разговору. Сиченю не интересно к чему пришли старейшины и какие у них аргументы. Любое их решение в расчёт сегодня взято не будет, если оно не совпадает с его видением ситуации. Его и дядюшки, разумеется. В старейшинах слишком много страха и преступно мало желания разобраться в чем-то новом.       Хуань ещё в детстве решил, что живёт в балагане.       Он оглядывает сидящих по кругу мужчин, вглядывается в их лица, предсказывая реакцию. Второй будет в ужасе, третий в ярости, четвёртый пойдёт за большинством, дядя на его стороне. Сичень фиксируется на занавеси с гербом ордена, готовясь к очередному изнасилованию его слуха.       — Нечисть необходимо заманить на основную территорию ордена.       Слова действуют как взрывной талисман. Старейшины на перебой голосят об опасности, рисках, последствиях, играя на его нервах, как на струнах гуциня. Их голоса смешиваются в низкочастотный гул. Находиться в зале — отвратительно. Сичень редко испытывает такой спектр эмоций за раз, и не сказал бы, что горит желанием окунаться в это сколько-нибудь чаще. Шершавые голоса дерут уши. Он сосредотачивается только на гербе ордена и надеется, что дядя как можно быстрее разберётся с этой невыносимой орнёй.       Дядя всегда был якорем. Заземляющей константой его жизни. Сейчас он тоже не подводит:       — Молчать, — голос Циженя разнесся по залу, заставляя Четвёртого старейшину вздрогнуть. Его сурово нахмуренные брови отбивали всякое желание возражать.       Одно слово и все смолкло. Сичень любит, когда старейшины молчат.       — Сичень прав, нечисть должна быть на основной территории. Как вы вознамерились за ней следить, когда она убралась в лес? Как собрались уничтожать, если не имеете понятия где она? — обведя всех собравшихся леденящим взглядом, Цижень скривил губы. Он терпеть не мог непослушание. Все адепты знали, что если учитель с силой стискивает челюсть, то в ход пойдут ферулы. Старейшины знали об этом даже лучше учеников.       Тишина звенит. Все пристыженно тупят взгляд, зная, что противопоставить им нечего. Все, кроме Сяо Луна. Прекрасно, просто прекрасно. Сичень удовлетворённо оглядывает старейшин и кидает взгляд на дядю, безмолвно прося разрешение говорить. Цижень согласно кивает. Хуань не упускает почти сорвавшегося тяжёлого вздоха с чужих губ и, встав, берет слово.       — Она опасна, вы правы. Это решение налагает определённые риски, верно. — Сичень выдерживает небольшую паузу, обводя зал взглядом. — Она непредсказуемая? — он не меняет мягкости голоса и заглядывает в лицо особо активно голосившему Четвертому старейшине. Сунлинь вздрагивает. Его взгляд мечется по лицу Хуаня, избегая зрительного контакта. Сичень чуть хмурится, замолкая. Это не по плану. Дядя подхватывает заминку:       — Четвёртый старейшина, возьмите себя в руки. Ваш достопочтенный дед не одобрил бы вашего поведения.       Строгий голос Циженя доводит Сунлиня до ручки. Он вскакивает, едва не расплескав чай, и тут же склоняется в глубоком поклоне, выговривая что-то про силу духа и почтение к предкам. Сичень еле сдерживает смешок. Он ещё недостаточно хорошо знает его характер — просчёт возможен. Молодой Четвёртый старейшина — всего 23 года, лишившийся отца в детстве и недавно схоронивший любимого деда, в рассаднике застарелой плесени и крепкого маразма. Горячий и пылкий, интересный, живой. Он нравится Сиченю гораздо больше сморщенного изюма Юн Шеня. Да, старика определённо пора отправлять на покой. Кто знает, может сын Второго старейшины тоже ему понравится.       — Она непредсказуема, Четвёртый старейшина? Как вы считаете? — продолжает Хуань, благодарно поклонившись дяде.       — Нет… Не совсем так, — неуверенно начинает он и тут его глаза вспыхивают догадкой. Сичень удовлетворённо улыбается, садясь обратно за свой стол. Молодые умы должны зарабатывать себе авторитет.       — Мы можем сделать её предсказуемой, — продолжает Сунлинь гораздо увереннее, — найти слабые стороны, изучить и преумножить их. Найти сильные и задушить их на корню.       Хуань кидает взгляд на стол Юн Шена. Тот не смеет больше поднимать глаз, упорно сверля взглядом свою пустую чашку. Даже, кажется, не особо вслушивается в обсуждение. К чайнику Второй старейшина больше не притронулся, удовлетворённо подмечает Сичень и наливает чай себе. Довольно жмурится, пригубив раскрывшийся полностью букет и отворачивается от стола старика. Он больше не станет чинить препятствий.       — Мы сможем контролировать её, — вдохновленно заканчивает Сунлинь и садится на место. Весь его вид о решимости и его запал постепенно распространяется по залу. Сичень сделал правильную ставку.       Сяо Лун отчётливо хмыкает в наступившем молчании и переводит свои змеиные глаза на Сиченя. Да, продолжай возражать, именно ты сыграешь последний аккорд, думает Хуань.       — Вам удалось наладить с ней контакт, Наследник Лань Сичень? Выводы молодого Четвёртого старейшиы могут оказаться безосновательными, если у нечисти низкий интеллект.       — Я говорил с ней. — Третий старейшина даже не моргает. Сичень позволяет себе сахарный голос. — Говорил с ней. — На лице Сяо Луна начинают играть желваки. — Она разумна. Понимает где она. Понимает кто мы такие, иначе бы не пряталась.       Он плавно отклоняется назад и отпускает зрительный контакт со взбешенным Сяо Луном.       — Но осознает ли она свою силу, если прячется? Знает ли, что у нас нет средств против неё?       — Говори все, что узнал, — твёрдо раздалось от стола Циженя. Сичень едва удерживается от разочарованного вздоха. Старейшины сами должны были прийти к тому, что он сейчас скажет, но раз дядя считает, что времени распинаться нет, то так и быть.       — Она совершенно не понимает и не осознает собственной силы. Она не знает кто она такая, не знает зачем она здесь и что ей надо делать. Мало того, она все ещё мнит себя человеком. Она боится нас. — Сичень улавливает возбужденные шепотки и довольно прикрывает глаза. — Мы не должны допустить, чтобы она осознала себя. Именно поэтому она нужна нам здесь. Мы можем управлять её разумом, параллельно думая, как её уничтожить.       Никто не подаёт голос против. Даже Третий старейшина замолчал. Выжидает удобного случая? Пусть ждёт, думает Сичень. Он сам предоставит ему самый удобный случай.       — Подумайте, уважаемые старейшины, подумайте над тем, что станет делать нечисть без контроля? Мы не можем её запечатать привычными методами — она рвёт вязи заклинаний, мой дядя, Старейшина Цижень, тому свидетель — она порвала полотно, которое не пропускает эманаций темной Ци даже от частей лютых мертвецов, — по залу прокатился удивлённый гул. — Подумайте как мы можем её сдержать, как заставить её подчиняться?       На секунду голоса оборвались порванной струной и грянули с новой силой. Сичень снисходительно замолчал, слушая поток чужих мыслей до тех пор, пока не услышал в нем зерно здравого рассудка:       — Только через доверие с её стороны. Она должна испытывать к нам преданность. Должна верить нам больше, чем самой себе. Все таки Второй Старейшина действительно ему нравится. И не только за свою живость.       — Почему вы думаете, что сможете посадить её на поводок? — довольно улыбаясь, шипит Сяо Лун. Он считает, что нашёл брешь, раз на его вопрос одобрительно покивали? Он ошибается и сам же себя закопает.       — Она внушаема. Нужно лишь убедить её в том, что в любой момент она может сойти с ума и начать убивать.       — И вы считаете, что такой довод остановит нечисть?! Нечисть в чьей природе убивать, — звучно ставя чашку на стол. Чай выплескивается Сяо Луну на одежды, растекаясь кляксой. Другие старейшины согласно гудят.       Сичень вдыхает поглубже и обращает все свое внимание Сяо Луну. С его губ капает мед. Он заставит даже эту упертую голову склониться.       — Достопочтенные Третий старейшина, я уверяю вас, она будет бояться этого. Вы не слушали меня? — укол по самомнению самый действенный. — Я повторю: она думает, что является человеком. Ей страшно. Она боится мира вокруг, она боится нас.       Сичень понижает тон голоса и с удовольствием наблюдает, как Сяо Лун пытается не вспыхнуть костром, осознавая свой просчет. Осталось лишь задать правильный вопрос:       — Что необходимо сделать с её страхом, уважаемый Старейшина Сяо Лун?

***

      Сичень смотрит на него, как наставник на нерадивого ученика — доброжелателно и чуть печально, будто Сяо Лун не может рассказать уже сотню раз повторенное правило. Самодовольный гаденыш. Сомнение на лицах остальных старейшен красноречиво говорит об их податливости. Глупцы.       Сяо Лун яростно сжимает челюсти и молчит. Он знает что делать с чужим страхом. Использовать его в противостоянии с человеком проще простого. Сам не раз пользовался такой простой формулой успеха. Но Сяо Лун не знает, что делать со страхом нечисти. Он даже не знает подлинный ли у неё страх. Он ничего не знает.       У него нет ни одного козыря, в то время как Лань Хуань собрал себе целую колоду из них.       Сичень смотрит ему в глаза, и в этом взгляде столько снисхождения, что Сяо Луна в очередной раз прошибает дрожь бешенства. Никто кроме него не видит в этом взгляде самодовольства, но он точно знает, что все считывают в нем лишь вину за плохо донесенную информацию. Только он знает правду про этого бесовского ребёнка, который не проронил ни слезинки у могилы покойной мамаши. Только он. Но сделать с этим ничего не может.       Хуань продолжает молчать, только склоняет голову чуть в бок и прикрывает глаза, спрашивая разрешения продолжить. Третий старейшина чувствует, как покрывается красными пятнами, и гневно осматривается по сторонам, ловя осуждающие взгляды и наконец отрывисто кивает, стискивая зубы сильнее. Большинство уже на стороне Сиченя, начни он возражать — выставил бы себя дураком как бы не хуже старика Юн Шеня.       Он все собрание ждал возможности удавить эту абсурдную идею в зародыше. Но Наследник оказался подготовленнее. Он всегда на шаг впереди, как бы не старался Сяо Лун.       Сичень улыбается. Улыбается так же, как та женщина, что породила его. Улыбается так же, как та женщина в день, когда она всадила кинжал меж ребер отца маленького Сяо Луна на его же глазах.       Сяо Лун его ненавидит.       — Нужно всего лишь сделать так, чтобы она боялась себя, но боготворила нас. Так мы получим марионетку, в случае, если не найдём способа её уничтожить.       Ненавидит за то, что Сичень до абсурда похож на свою мать. Внешне — одно лицо, душа — точно та же. Порой Сяо Лун думает, что та женщина, чьё имя он никогда не назовет даже в мыслях, возродилась в собственном сыне, или из ненависти прокляла его ещё в утробе.       Только проклятое дитя может выдвигать такие решения на земле клана Лань. Только бесовской выродок может влиять на Лань Циженя так ортодоксально. Без него Лань Цижень, столп правил и аскезы, был бы… Додумать мысль не дают.       Зал тонет в звенящем молчании. Ещё более густом чем обычно. Сяо Лун не переставал поражаться тому, насколько собрания его родного клана благороднее и тише тех, что устраивают в других орденах. Ему доводилось бывать во всех четырех: в Не перекричать главу никто не в силах, в Цзинь никто никого не слушает, а в Цзян Пурпурная Паучиха каждый день тренерует силу своего голоса. И только в родных облачных глубинах он может окунуться в блаженую тишину даже на собрании.       Каждый из присутствующих обдумывает слова — Сяо Лун видит признаки усиленной работы мысли в набухших венах на их висках. Вот Четвёртый склонился ко Второму, что-то взволнованно шепча, вот сам Сичень понимающе перегрядывается со своим дядей.       Сяо Лун может лишь беспомощьно наблюдать, как до Циженя доходят все вопросы и пожелания не в силах ни на что повлиять.       Обсуждений больше нет. Они и не поднимутся — на сегодня все закончилось. Сяо Лун уже видит их согласие, видит, как они ответили на вопросы Сиченя. Ответили так, как нужно было ему. Этот бой проигран, как и прошлые. Остаётся уповать только на небо и его милость.       Третий Старейшина искренне надеется, что орден не утонет в крови и прикрывает глаза отдавая все в руки Сиченя.

***

      Когда шёпот чужих голосов успокаивается и четыре взгляда устремляются строго на Циженя, он озвучивает церемониальную фразу:       — Вы пришли к соглашению, достопочтенный совет Старейшин?       — Да, достопочтенный Первый старейшина, — отвечает Юн Шен, как самый старший. — Но совет хочет задать последний вопрос.       — Слушаю слово достопочтенного совета.       — Как мы узнаем где находится нечисть, даже если она ступит на главную территорию ордена? Третий и Четвертый старейшины выражают свои сомнения по поводу её беспрепятственного обнаружения по известной причине — её невидимости.       — Слово предоставляется Наследнику клана — Лань Сиченю. — Хуань почтительно кивает и обращает все свое внимание на Сяо Луна. Он всегда был умен, иначе бы не задержался на своём месте. Главой ветви специализирующейся на ядах другие не становятся.       — Не соблаговолите ли рассказать о ваших мыслях на этот счёт, благородный старейшина Сяо Лун? — проникновенно спрашивает Сичень. — Моего опыта в подобных вопросах пока не достаёт, ответить я не в силах. Но вашему образу мыслей стоит позавидовать, может вы найдёте решение.       — Энергетический след. — отрывисто, словно заколдованный, произносит Сяо Лун, и осознавая к чему сам себя привел, продолжает уже окончательно принимая поражение, — если она порвала полотно, значит у неё есть энергия. Есть энергия — есть след. Нужно его узнать.       Третий старейшина всегда смотрит на Сиченя с гремящей смесью эмоций во взгляде. По его лицу пробегает и яркость ненависти, и пренебрежение, и даже порой тень страха. Вот как сейчас.       Сичень отвечает лишь поклоном, позволяя ему обдумать то, к чему он вел Сяо Луна с самого начала собрания. Именно тот, кто ярче всего ему не доверял, должен был забить последний гвоздь в крышку гроба всеобщих сомнений.       Его неповиновение остаётся забытым, собрание окончено, все решения приняты и старейшинам совершенно не обязательно знать, что к реке он ходил не один раз и не просто так.       Он уже знает какие следы оставляет нечисть.