Интриги на завтрак, обед и ужин.

Хтония, Храмовый город Аль-Хадж Как же много времени прошло. Когда-то Хтония была великой. Когда-то дети солнца и песка были сильным народом. Время шло. Время ушло, пересыпаясь песком в ладонях. Я подлетаю к руинам былого величия Хтонии, которое было утеряно ещё до рождения моего деда, Али Изилиена. Серебристый спидер нагрелся от яростных солнечных лучей и, выпрыгивая из машины на горячий бархан, я стараюсь не прикасаться к обшивке. Она раскаленная. Запустив охладители, я иду к воротам некогда великой столицы Хтонийской империи, храмовому городу. О, Аль-Хадж, даже спустя века, частично занесенные песком, твои стены все так же белы и величественны. Резные, расписные ворота высажены, их створы висят на одной ржавой петле каждая, начиная рассказывать мне историю твоего падения. Здесь некогда жил великий султан Архим Сайдирэ, далёкий предок моего старого знакомого. В тени этого города, в соляной пещере неподалёку, собиралась и банда разбойников Майрасы Кибенео, тоже бывшей далёкой прародительницей моего сослуживца, Фалько Кибенео. Но сейчас я не имею целью найти свидетельства их жизни, их сокровища и богатства. Я пришёл для другого. Город брошен, пуст. Здесь нет ни одной живой души, кроме меня. Я пришёл, чтобы вобрать в себя память. Память жизни и память смерти. Суету улиц, шум лавочников и купцов из других городов, перешептывания воришек и ругань стражников-янычаров. Песнопения жрецов, нытье попрошаек и бедняков, хвалу солнцу и стоны умирающих. Я пришёл узнать как жил и умер величайший из всех городов моей жаркой, засушливой, негостеприимной родины. Дома на улицах обветшали, сразу видно, что вот уже больше пяти столетий в них никто не живет. В узких переулках я натыкаюсь на первых мертвецов. Здесь их сложнее замести песком, и голые кости в старинных доспехах и полуистлевшем тряпье скалятся первому за долгие годы их гостю в лицо. Все они вперемешку здесь. И Защитники Солнца, гордые храмовые воины-янычары, и белые воины Звезды, радикалы с севера, последователи какой-то древней терранской религии, искаженной ими до безумия. Белые воины пришли в город ночью, так дед моего деда рассказывал ему в детстве, а тот рассказывал мне. Город спал. Часовые на стенах только увидели огромную армию, целую орду, в белых одеяниях и доспехах. Белые флаги и вымпелы с чёрными звездами реяли на копьях, грозно поднятых вверх. К воротам катили огромный таран в виде гигантской железной бараньей головы. Их выбили быстро, спустя пару часов. Город вымер за две ночи. Сражались все. Мужчины и женщины, янычары и торговцы, разбойники и жрецы. Старики и дети. К утру первого дня, когда стало ясно, что шансов отстоять город нет, султан Архим приказал вывести из города через ходы под дворцом всех, кроме солдат. Сам он остался командовать захлебывающейся оборотной и погиб. Но он знал, что его жена, старшая дочь - наследница трона и двое младших сыновей покинули город и уже далеко. Кровавая Майраса тоже отправила своих наложников, сына и трех старших дочерей прочь из города. Они должны были выжить. Кибенео всегда выживают. Я вышел на главную площадь, уже почти совсем засыпанную песком, только кое-где торчали из-под него древки сломанных копий и высокие шлемы янычар. Камни и стены до сих пор были в пятнах крови. Давнюю трагедию и сейчас невозможно скрыть. Здесь принял свой последний бой Великий Архим вместе со своей сотней солдат личной гвардии. За ним ворота дворца. Я почему-то был уверен, золото и сокровища нетронуты до сих пор. Очертив на песке площади солярный круг я отдаю свою последнюю дань. За то, что тогда, давным-давно, пятерых детей бестолковой рыжей семьи старого Мусы Изилиена, торговца фруктами, вывели по этой площади, через этот дворец, к жизни. Пятерых из восьми. Я иду к храму Солнца, что стоит на возвышении, стараясь не производить шума, не издавать звуков. Ничто не должно поколебать траура этого места. Храм открыт. Внутри, на полу намело немало песка, но до разбитого алтаря он не добрался. Из большого каменного, расколотого надвое неведомой силой, жертвенника проросло большое, замысловатой формы дерево. Оно изгибает свой ствол на манер богатой нуцеранской кушетки, на нем было бы так удобно лежать. Алтарный золотой солнечный диск лежит у его корней немой насмешкой, отражая лучи, бьющие сквозь проломленную крышу. Будто пробитый булавой череп человека. В храмовом источнике по прежнему журчит вода, я подхожу к нему и смотрю на свое идущее рябью отражение. Кто же я? Сын своей земли? Защитник человечества? Воин, преданный своему командиру? Предатель? Кто я? Зачерпнув полные горсти, я умываюсь, в попытке стереть свои боль и сомнения. Я набираю воды, чтобы отпить, но она горькая, как хина. Как тяжесть всех потерь, как боль всех выживших тогда. Только сейчас я понимаю, что она потемнела, будто от горя, хотя должна быть прозрачный слезы. Я подбираю чеканный золотой диск, забираю книги из алтарного сундука и покидаю мертвый Аль-Хадж. Это место мёртвых, живому тут нечего делать. Даже живому наполовину.