Близнецы

Корбен… помнил, что собирался, если выживет, прийти, обнять колдунов, попросить у них прощения за резкие слова, и впредь быть помягче, но сейчас, очнувшись в лагере под белым навесом лазарета, хотел только лаяться. Для начала потому, что братьев нигде не было, а откуда-то слева раздавалось копошение, вздохи и очень тихие стоны очень знакомых голосов. Он негромко вздохнул и, собравшись с силами, сел, искоса поглядывая на зашторенную койку и валяющийся под белой тканью солдатский ботинок. Вообще-то Корбен никогда не занимался игрой в догадки, а уж страдать из-за неуверенности в чём-то считал делом глупым, но сейчас ему очень не хотелось знать правду. Больше того, накатила злость на себя, свою наивность и веру во что-то святое, сохранившееся в двух тёмных отроках. Или отроках тьмы? Шлюха всегда будет шлюхой, даже возведи её в королевы. С этим печальным прозрением он встал на ноги и, не издав лишних звуков, вышел из палатки, придерживаясь за бок. К чему вообще сооружать походный лазарет, если до ближайшего храма половина дня пути? Не проще ли отвезти раненых туда? Сторожевой вздрогнул, услышав шаги, приветливо и уважительно кивнул, почти поклонился, и вновь воззрился вдаль. Стояла ночь, почти не освещённая луной, но костёр и пара факелов, установленных на манер фонарей, позволили бы засечь посторонних в лагере, как позволяли ему сейчас видеть все палатки, лежащих возле костра солдат, нагромождение сбруи и пятёрку лошадей, спящих у одного дерева. Ему было интересно, сколько проспал, но тревожить сторожевого не хотелось, а больше спросить было не у кого. Ощутив волну сильного голода, он быстро вспомнил, для чего именно вышел из палатки, помимо нежелания слышать чьи-то вздохи-ахи, и сразу сориентировался. Под небольшим навесом, служащим временной кухней, кто-то сидел, но он не видел кто именно, только заметил пару худых ног в тёмных штанинах. С самым хмурым выражением лица, на какое только способен, Корбен сделал несколько шагов ближе, пригнулся и разогнулся, всматриваясь в похожие, но достаточно отличные лица. — О, — очень тихо выдохнул Блек, а Уайт подавился яблоком и закашлялся, попытавшись заговорить с набитым ртом. — Доброй ночи, — решил проявить учтивость Корбен, ожидаемо испытав облегчение, что на соседней койке развлекались не эти двое. И, честно признать, осознание этого облегчения принесло ему едва ли не страдания, вдруг наложившись на усталость и непонимание себя. На разлад в себе. — Доброй, — так же тихо прошептал Блек, постукивая брата по спине, пожалуй, слишком нежно, чтобы это походило на помощь. — Как вы? — осведомился Корбен, находя глазами чан с чем-то, хотелось бы верить, съедобным, но потеряв аппетит. — С большим трудом избежали виселицы от вашей братии, а в остальном неплохо. Как вы себя чувствуете, господин Корбен? Уайт наконец-то откашлял кусок яблока, оплевал всё слюной и соком, чуть не выплюнул лёгкие и притих, едва дыша. Утирая слёзы, он явно больше не порывался рассказать, как они пережили последние сутки и три дня до этого, чему Блек был благодарен. Давно у них не случалось подобных расхождений во мнениях, и он не желал обсуждать их при «постороннем». Даже если посторонний — этот человек. — Бок ноет, а так, вроде, жив, — скупо сообщил, присаживаясь на скамью, но уже не желая притрагиваться к еде. — Вы, наверное, голодны, — догадался Блек, но не стал подражать хозяйке кухни, ограничившись: — Там ещё суп есть, с перепёлками. Он мог так же рассказать, что мать не просто огрела того посохом, вообще-то после такого удара не выживают, потому что посох сам по себе сильный артефакт, вызывающий разрушение внутренних органов. Но не стал. К чему это, если в данном случае вмешался, не иначе, бог, защитив своего поклонника от смерти и сведя заклинание до минимума. Но органы так или иначе пострадали, хоть и не летально. Так что его совсем не тронуло это «болит бок» — малая цена за жизнь. Вместо сочувствия он подумал, в который раз с момента, как узнал о нейтрализации эффекта посоха, что тёмным не место рядом с отмеченными богом. Подумал, что, видать, действительно нужно изничтожать их, тёмных, раз уж высшие силы на стороне инквизиции. Но ничего не сказал, а Уайт что-то просипел, полоща горло водой, зачерпнутой из бочки здесь же. — Что не так? — уточнил Корбен, прекрасно ощущая гнетущую обстановку. — Всё в порядке, — сухо ответил Блек, а Уайт глухо рыкнул и вышел. — Поешьте. — И тоже последовал за братом. — А если бы что-то получилось? — не сдержался Уайт, когда они отошли от лагеря на приличное расстояние, пройдя в иллюзии невидимости под носом сторожа. — Что? И главное, зачем? — Зачем-зачем, заладил, достал уже! — Брат, мы больше не… Это не нужно! Хочешь отблагодарить — побыстрее свали отсюда, чтобы не мешать ему работать! Им всем! Или ты поверил в сказку? Зачем ты ему сдался? Уайт опустил голову и присел под деревом, обхватил колени и спрятал лицо. Он уже подумывал снова стать женщиной… — Вспомни, как было больно. — Но мы семь лет так жили! — А мы жили? Неужели? Я помню только угар от наркотиков, боль и эйфорию. Но это всё… — Это всё, что у нас было! Не говори, что мы жертвы! Не говори, что нам плохо жилось! За всё надо платить! Тебе напомнить, какими цацками нас одаривал принц? Просто за то, что раздвинули ноги! — А для тебя имели значение те цацки, проданные для покупки наркотиков? Уайт, вся жизнь текла на наркотиках, только наркотики, всё ради них, чтобы не чувствовать тела, чтобы остался только восторг и кайф, чтобы не видеть, не осознавать, чтобы уйти от реальности! Уйти от неё! Ты снова этого хочешь?! Тот зарычал, кусая губы, рычал, потому что выть уже не мог. — Ты хочешь начать пить зелье и ложится под них, чтобы доставать деньги на наркотики? Уайт резко поднял голову, с ненавистью посмотрел на брата, шипя сквозь зубы: — Я хочу… Он не знал, чего хотел. И Блек не знал. Они жили так, как получалось, шли по сценарию матери, но никогда не имели осязаемого выбора. Никогда не думали, чего хотят, потому что хотели того, чего хотела Вдова — а иначе с ней не выживешь. — Чего ты хочешь? Корбена? Свободы? Беззаботных увлечений? Бессмысленно прожечь всё, что есть, просто потому что можешь? Потому что больше нет контроля? Чего ты хочешь, Уайт?! Но они не знали. Никто из них не мог ответить на такой простой вопрос, потому что никогда ещё он не звучал вот так, никогда ещё у них не было столь широкого спектра ответов. Теперь они могли всё. Так или иначе, но всё, чего бы ни захотелось, могли обрести в любой срок, потому что обладали силой получить сам мир. Их мать, эта жестокая Чёрная Вдова сама обучила их брать, сама дала им эту силу и показала, как ею пользоваться, чтобы взять то, что хочешь. На своём примере она показала расплату за некую безнаказанность, за чрезмерные желания и грубые действия. — Уайт, зачем тебе ложиться под него, если сейчас это не обязательно? — совсем тихо, едва различимо спросил Блек, присаживаясь на корточки рядом. — Брат, а почему ты хочешь увидеть его над собой, если мы больше не шлюхи? — переадресовал он вопрос обратно. — Привычка, — одними губами сознался Блек, а после продолжил громче: — И я не обязан ей потакать. — Но ты хочешь. Если мы хотим чего-то, так зачем себя ограничивать? Сейчас, когда наконец-то можем получить желаемое? Когда больше нет контроля и необходимости следовать её приказам? — Как думаешь, шлюхи бывают верными? Хотя бы себе, — задумчиво пробормотал Блек, подняв голову к Луне. — Чем шлюхи отличаются от обычных людей? Или… Тёмные? — Наверное тем, что люди спят с кем хотят, когда хотят, а шлюхам за это платят… Но озвучив, Уайт только рассмеялся и помотал головой: — Нет, обычным людям тоже порою приходится трахаться с теми, с кем не хочется. И иногда даже за деньги, услуги и прочее. И совсем не с теми, с кем хочется, и не тогда, когда хочется. Наверное, все люди в той или иной мере шлюхи, отличие только в отношении к… деятельности. — Я вообще-то рассматриваю среднестатистическую семью. — Я тоже. И что, супруги трахаются не потому, что хотят потрахаться? В этом нет благой идеи. Блек хмыкнул, повторил: — Благой идеи… Он наконец-то смирился и понял, принял. Верно, так или иначе, но секс сам по себе грешное дело, а значит и переживать здесь не о чём. — Отправимся домой? — Отправимся домой. *** — Пей до дня! — кричали мужики с диким хохотом, а Блек приканчивал очередную кружку пива. — Пей до дна! — когда пришёл черёд Корбена. — Да как такое возможно? — недоумевал хозяин постоялого двора, когда инквизитор в характерных латах упал лицом в стол, опрокинув недопитую кружку. Братья рядом с ним смеялись, не признаваясь, каким образом перепили половину всех собравшихся вместе со своим провожатым. — Ничего, быстро отойдут, — пообещал Уайт, когда тащил Корбена под руки с братом по лестнице наверх. — Ох, фу пить такое дерьмо, — сплюнул Блек, устроившись на краю кровати. — Это тебе не вина пятидесятилетней выдержки! — И что с этим будем делать? — Будить и отрезвлять, последняя ночь же. Когда Корбен открыл глаза — не сразу осознал себя в пространстве. Воспоминания обрывались в баре, а сейчас звук раздражали какие-то странные звуки, по телу гуляло возбуждение и чужие руки… В количестве четырёх штук. — Что вы, — начал он, но услышал только «ш-ш-ш» и новый влажный «чпок». — Вы что… — Вы… — Я… — Что… Уайт со спины засмеялся на подобное красноречие, просунул пальцы поглубже и добился нового: — А ну отпустите меня! Блек чертыхнулся и заткнул его губы своими, толкнулся языком, втягивая всё ещё полупьяного Корбена в страстный поцелуй, и пока тот не удумал вырываться — схватил его за главный мужской рычаг и направил в себя. Не такое себе представлял Корбен, когда братья метались в горячке, вернее, наполовину такое… Он сравнивал ощущения проталкивающегося в себя члена Уайта с родами — тоже, наверное, то ещё мучение. — Ой, да не притворяйся, — потребовал Уайт, скользя медленно и плавно, а тот зажимался и пытался избежать проникновения, чем только глубже вгонялся в Блека и сильнее стискивал посторонний элемент в себе… — О, да, — стонал тёмный, а светлый ему вторил: — Ты великолепен… Корбен, стиснутый с двух сторон, только недавно пришедший в сознание и принявший происходящее, шипел сквозь зубы и дёргался то туда, то обратно, не зная, как выбраться из западни. — Быстрее, — молил Блек в исступлении, а Корбен помимо удовольствия, саднящей боли и возбуждения чувствовал себя сумасшедшим. — Расслабься, — требовал Уайт, давя ему на спину, принуждая выгибаться и налегать на второго брата сильнее. — Тебе же нравится, расслабься. Корбен даже не мог понять, как до такого дошло, где находится и что делать! Светлый забивался, толкая вперёд, Блек тёрся и елозил, подставляясь, подмахивая им обоим. — Да вы совсем стыд потеряли, — выдохнул он охрипшим голосом, цепляясь в бёдра тёмного, но не успел и одного осознанного движения сделать, как Уайт ударил особенно сильно, вызвав сноп искр перед глазами и несдержанный стон. — Будто сам нас глазами не облизывал, — ответили ему хором. — И вообще, не веди себя, как барышня! — Ах, очень узкая барышня… — Крайне неумелая барышня! — Напор… сбавьте, — простенал и прикусил наволочку, уткнувшись в подушку над плечом Блека, прошипел: — А то сейчас… — Эй-эй, я ещё не близко! — всполошился Уайт, напротив ускоряя темп, а Блек потребовал: — Держи себя в руках, Корбен! Ты не оправдаешься опьянением! — О, Боже, — простонал тот в ответ, закатывая глаза в исступлении… *** Корбен спал очень сладко, как не выдавалось уже очень давно, Блек молча лежал у него под боком, поглаживая каждый раз, когда тот начинал вертеться. Уайт собирал вещи. И не только свои, но и их личного инквизитора, что иногда во сне сжимал ягодицу Блека своей крупной рукой, чем очень смущал последнего, потому что липкое и влажное ощущение в расщелине ему очень не нравилось. Наконец Блек медленно поднялся, без лишних движений натянул свои штаны, накинул рубашку и, взяв две сумки, застыл у двери. Уайт снимал со спящего фамильный перстень, не оставив даже одну пару портков. — Ты перегибаешь, — высказался Блек, когда они сели на коней и отъехали подальше. Тот улыбался. Очень… чисто, смело, радостно и широко, словно и не обворовал только что их спасителя вплоть до белья. — От него не убудет, — с насмешкой пояснил брату. — А хочет — так пускай придёт и заберёт. Буду рад. Подумав немного об этом, Блек и сам растянул губы, соглашаясь. Да, пусть найдёт. А пока ищет — у него будет достаточно времени, чтобы понять, для чего затеял охоту за сбежавшей добычей. Ну, а у них будет много времени, чтобы увидеть мир, пожить, наконец-то, только своими головами, может, и найти братьев, упомянутых матерью, ну и под конец тоже решить, нужен им этот инквизитор или передать ему перстень птицей и замести все следы.