Близнецы

— Повторите свои имена, — потребовал инквизитор, уже не просто хозяин дома, в чьей темнице они просидели четыре с лишним дня, а господин Корбен. Имени, правда, они не узнали, но уже проще. — Уайт, — выдохнул светлый, нервно постукивая пальцами по столешнице. Их уже малость крутило без наркотика, но пока что мыслить получалось здраво. Как и понимать, что случилось. Ещё в первый день, а точнее ночь, как унялась головная боль, и светлая, а вернее уже светлый очнулся, они поговорили и пришли к выводу, что облава случилась именно из-за их матери. Приём должен был превратиться в её очередную оргию, инквизиторы об этом прознали и решили её поймать, что у них не вышло. Зато попались две другие птички. Ещё в ту ночь они решили сдать её с потрохами, потому что нет ничего хуже зависимости. Конечно, выбора у них никогда не было, потому что слишком уж крепко их держала Вдова, а без неё они пропадут: наркотик, деньги, условия, в конце концов, именно она делала так, что им не приходилось спать на улице, пусть за это и приходилось платить. Но дело даже не в удавке на шее, от которой хотелось избавиться, нет. Просто лучше рассказать, чем сдохнуть на дыбе, костре или… Ах, да, ведьмы не горят. — Мама назвала меня «Белый» на древнем тёмноэльфийском. — Блек, — повторил своё имя тёмный. — Так же, только «Чёрный». — Вы действительно готовы сотрудничать в обмен на возвращение в родное королевство? — уточнил инквизитор, на что Белый нахально улыбнулся и, блеснув ровными белыми зубами, напомнил: — Только если Вдова наконец-то подохнет. Голос его огрубел слишком сильно, что мало подходило оставшемуся девичьим телу. Нет, грудь пропала, матка постепенно переросла во вполне рабочий член и, не смотря на угрозы лекаря, семя могло оплодотворить женщину, но вот плечи явно не дотягивали до обычных в ширине, зад оставался круглым, ручки небольшими, кисти тонкими, да и вообще… Со спины его можно было принять за деву, спереди — за эльфа. Он уже рассказал Корбену, что волосы обрезал в знак протеста, поэтому носил парик. И брыкался он тогда совершенно зря, потому что мама увеличила дозу наркотика и всё желание противиться своей роли пропало. Когда тебя корчит в судорогах, а после ты обнаруживаешь себя в луже мочи, крови из носа и пены изо рта — совсем не хочется испытывать её терпение повторно, даже, если надо позволить привязать себя к бильярдному столу и запускать в себя шары. Во все дырки. И не только шары. С Чёрным дело обстояло немного иначе, хоть физически он тоже пришёл в состояние, близкое к норме. Им свойственной норме. А вот психологически… — Естественно, — вздохнул Корбен. — Иначе мы бы не просили вашей помощи, а… Они и сами догадались. — Только то обстоятельство, что вы — всё ещё дети, орудия, принуждённые к служению ей, при том принуждённые, попрошу отметить, отвратительными методами, спасло вас от немедленной казни. — А разве не информация, которой мы обладаем? — оскалил зубы Белый, а Чёрного снова скрутило пустыми рвотными спазмами. Это заставило Белого успокоиться и прекратить «комедию», начиная выкладывать всё, что знал. Корбен согласился отпустить их, даже навязал себя в качестве конвоира, видать, дабы убедиться, что они не врут и действительно вернутся на родину, возьмутся за поиск родственников, коли те имеются, а не вернутся мстить или вызволять матушку. Он не недооценивал зависимость детей от родителя, тем более подобную, ненормальную и нездоровую. Поэтому решил — если они помогут её схватить, то даже выдаст небольшую, разумную сумму, чтобы не умерли от голода в первый месяц самостоятельной жизни. — Как вы себя чувствуете? — наконец спросил он, когда слово взял Блек, а Уайт лежал лицом в стол и дышал, пытаясь не вырвать завтрак. — Знобит, — пожаловался, вдохнул воздух и вывалил на него целый список симптомов, под конец обобщив: — Ломка. Корбен знал, послезавтра — крайний срок, так что кивнул. Этим же днём он отправился к своей команде, собираясь уже наконец-то избавить мир от этой мерзости, зовущей себя Вдовой. *** «Они дети», — подумал Корбен, глядя, как двое братьев комкают одеяло, выгибаются и лихорадочно стонут, мечутся по постели. Ему пришлось снять ограничивающие колдовство кандалы, потому что препарат, данный лекарем, мог не сработать с ним. Ему пришлось привязать их к кровати и двое суток наблюдать за беснующимися юнцами, молящими дать им «амброзию», как они её называли, слушать их бред, в котором смешались угрозы, мольбы, предложения, даже пошлые, совсем пошлые, такие, от которых его пробивало смущение. Они предлагали… О, в те короткие три часа, когда они затихли, а ему удалось уснуть, после собственноручного — допускать слуг к волшебникам он не хотел, — омовения их тел, подобное даже привиделось во сне. Привиделось, как два юноши — тонкие, хрупкие, нежные и так похожие на девушек, тёрлись об него, что те коты, ластились, лизались и целовались, и его целовали, и не только в губы, и… Когда он очнулся от нового крика — устыдился собственным мыслям, потому что сразу вспомнил, что им выдалось на долю, что пережили и чем занимались. Он ведь и видел часть того, из чего состояла их работа, когда поймал. Белый и Чёрный, Чёрный и Белый — близнецы, братья, похожие, но отличные, мыслящие по-разному, но говорящие в унисон то, что ты хочешь услышать. Действительно, дьяволята, взращённые Вдовой дочери, которых она так хотела, но не обрела. Корбен вздохнул, совершенно не имея понятия, что с ними делать. Неужто и правда отпустить, конвоировав до границы? Их? Ведьм? Ну, правильнее сказать чёрных колдунов, ну или, как говорят в соседнем государстве, просто тёмных. Их, значит, вылечи, а потом отпусти? Ещё и соседям? А что там вообще творится с тёмными в последнее время? Кажется, ведут учёт и прикрепляют наблюдателей, чтобы не творили зла, а тех, что творят… Удаётся брать живыми — судят. А нет, так и… Нда, но вроде бы говаривали, что мода инквизиции и туда дошла. Корбену очень хотелось сплюнуть каждый раз, когда кто-то говорил «мода на инквизицию», но он сдерживался и просто скрипел зубами. Можно подумать, что это забава, а не кровопускание и гибель многих виновных, невиновных и поборников церкви. В прошлый раз в попытке поймать одну ведьму они лишились полусотни бойцов! А сколько невинных девок сожгли за подозрения? Глупый люд готов каждую пригожую обозвать ведьмой и сунуть на кострище, даже не догадываясь, что будь та действительно настоящей ведьмой — её ни путы, ни огонь не остановят. И нет, не превратит в лягушек, а куда как хуже. Корбен вздохнул, а братья снова затихли. Это был крайний срок их ломки, сегодня буйства должны закончиться по уверениям лекаря, и, кажется, закончились. Он отмерял ещё час, следя за ними, и поднялся, собираясь отвязать от кровати, позвать служанок, приказать омыть парней, а самому пойти и лечь спать. — А, к чёрту, — пробормотал, берясь за кусочек полотна и окуная его в чистую воду. Он видел их тела уже не первый раз, не возмужавшие, а оставшиеся тонкими. Бёдра их, конечно, и тогда не отличались шириной, но сейчас приобрели более мужскую форму, ягодицы оставались круглыми, а поросль в паху значительно уступала его собственной. Как и на всех остальных частях тела. Тонкая шея, острые ключицы, плоская грудь, мужская грудь, но гладкая и со слишком бледными сосками. Плоский живот без видимых мышц, даже без дорожки волос, уходящей в пах. Крепкие, но излишне женственные ноги. О, Боги, окажись эти ноги на его плечах, он бы не отличил их от… Корбен сцепил зубы и прогнал неуместные и глупые мысли. Тела он обтирал не впервые. Опять же, по заверению лекаря, спать этим двоим ещё долго, пока не восстановят силы, потраченные в этой борьбе тела с дрянью, отравлявшей долгое время. Слишком долгое. Откидывая косу Блека, чтобы протереть ему шею, Корбен вспомнил, как увидел их впервые. Как дева, утратив сознание, упала ему в руки, эти первые мгновения замешательства… Дева, надо же. Уже тогда она была шлюхой, безвольной куклой, потаскухой, работающей за любовь матери и её благосклонность. Уже тогда они были гнилыми, тёмными… Мысли оборвались, потому что Уайт потянулся и перевернулся, что-то пробормотав под нос, и теперь Корбен видел его круглые ягодицы, зад, похожий на мячик. Такому всякая барышня позавидует. Но они не барышни, нет. Этому свидетельствовала крепкая мужественность, торчащая что у одного, что у другого. «Это естественно», — подумал он, протирая в опасной от органа близости. Стопа Уайта была больше, чем у брата, и не только она… Хотелось спать… *** Корбен чувствовал под носом запах цветов, а что-то мягкое щекотало ему подбородок, выталкивая из долгого сна. По обе руки от него жались приятно пахнувшие братья, обнимая, а Уайт и вовсе уложил голову ему на грудь, почти упираясь макушкой в подбородок. Прежде чем задаться вопросом, что они здесь делают, потому что он точно помнил, что засыпал у себя в покоях, пришло понимание, что сегодня облава на Вдову. Корбен не медлил. Хоть вообще-то потом, когда шёл в бой и думал, что потеряет сегодня жизнь, очень сожалел, что не потратил ещё немного времени, наслаждаясь столь редким теплом. Сожалел, что на томные предложения мальчиков «отблагодарить», так грубо приказал им убираться, дескать, они до сих пор под стражей, и вообще преступные элементы, и вообще, он сам, понимаете ли, нормальный самодостаточный мужчина, которого вот совсем не тянет на девушек, тьфу, Господи, на ведьм, а, чёрт возьми, юнцов! Юнцы обиделись и ушли, а на завтраке за одним столом показательно воротили от него чудные носики, а большими глазами стреляли в краснючего стражника, видать, опасавшегося за свою жизнь. Облава затянулась на три дня, Вдова то убегала, скрывалась непонятным образом, то они её выслеживали, пока наконец-то не загнали в имение многострадального исцелённого министра финансов, который, часом позже, вывалился из окна, благо, что упал со второго этажа, так ещё и на пышный куст не колючих цветов, названия которых Корбан не знал, да и знать не желал. Теперь их действия упирались в проникновение внутрь. А кто же хочет идти в зубы ведьмы? В логово паучихи. Корбен пошёл. Нет, он тоже не желал, но дело превыше всего, тем более… Ох, он очень надеялся, что сможет помешать Блеку и Уайту попасть в её руки снова. Блек и Уайт, которые вдруг появились перед ним, лежащим ниц, повергнутым и силой колдовства упавшим на колени перед самой отвратительной ведьмой из всех, что ему доводилось видеть. — Ма-атушка, — пропела Уайт, переступая через труп, придерживая платье руками, чтобы не испачкать в крови. — Драж-жайшая, — прошипела Блек, и глаза её загорелись багряным огнём. Дальше случилось то, что можно назвать семейной ссорой, только вместо повышенного тона летели ругань, брань и магия. О, магия искрилась. А ещё сверкал столовый серебряный нож, который очень быстро окрасился красным. Корбен потерял сознание. Пришёл в себя он под солнцем, где двое уже снова юношей придерживали его по обе стороны и волокли к оставшимся, не рискнувшим войти внутрь. Почему-то было их всего трое, хоть Корбен помнил, что первой волной отправилось всего пятеро, а стало быть, считая отсеявшихся в процессе погони, у дверей должно стоять по меньшей мере двадцать человек. — Так, — начал Корбен, но его быстро заткнули… Надо подумать, пирожком. Ещё тёплым, с вишней. Солдаты и более высокие чины вертелись, собирали сбрую, приносили извинения министру, выносили тело, которое ему удалось увидеть мельком, обсуждали увиденное, и он решил помолчать, послушать, пока Блек и Уайт седлали коней. Оказалось, что они пришли внезапно и непонятно откуда, узнали ситуацию, прикинувшись его ручными пёсиками, облаяли всех за трусость и ворвались в поместье. Пристыженные солдаты потянулись следом. Почему-то к мужчинам-колдунам относились немного терпимее, чем к женщинам, так что солдаты больше всего поразились их перевоплощением, оказавшимся обычной иллюзией. Кроме того, их всполошил бой волшебников, виденный крайне нечётко, потому что заняты они были сбором трупов и раненных, но Вдову победили. Цель оправдывает средства? Подумав об этом, Корбен получил в руки поводья лошади, поднялся на ноги и упал без сил, оглушённый резкой болью в боку, куда, как ему казалось, пришёлся удар посоха Вдовы.