Аметист

Фиолетовый свет падает отовсюду. Самая его большая часть сконцентрировалась на середине помещения. В нем, находился человек. Он восседал на троне, словно царь всея Руси, помазанник божий. Ручки кресла, края спинки, низ, все переливалось чистым, настоящим золотом. Сама спинка и сидение в целом были алыми до того, что аж глаза выедало, если долго рассматривать. В руках была виолончель. Гордая особа, упирающаяся своей ножкой в пол. Пышная, внушительная барышня. По ее струнам плавно проезжается смычок. Звук льется чистый, без единой оплошности и фальши. Тонкие длинные пальцы другой руки зажимают верхние части струн, перебегая с одной на другую, слишком трясясь, но при этом создавая удобство играющему. Низкие басы. Они не звучат угрожающе, скорее наоборот. Расслабляют, заставляют откинуться на спинки кресел и постепенно засыпать, наслаждаться минутами спокойствия. Пока можно. Федор чувствует себя в концертном зале. На большой сцене, где сидит множество зевак, которые пришли, чтобы восхититься замечательной игрой своего Бога. Как бы было прекрасно, оказавшись он сейчас в Санкт-Петербурге. Архитектура города завораживала, а перед своими червяками играть приятнее. Души то идентичны, если говорить о том, что их не могут понять иностранцы. Но нет, он в Йокогаме, возвращение на Родину будет не скоро. Да и комната, где он сейчас, огромна и пуста. За пределами фиолетовых лучей идет чернота, в которой хоть глаз выколи, ничего не увидишь. Но Достоевскому и не нужно было пытаться вглядеться, чтобы знать, что он там. Смотрит из угла. Затаился, как мышь и помалкивает. Ждет, когда все кончится. Хотя, нельзя сказать наверняка. Тот может выйти и сейчас. Только ради него стоит играть дальше. И русский играет. Дазай не заставляет себя долго ждать. Медленно, почти бесшумно, выходит из густых теней. Подходит к трону и становится сзади. Руки ложатся на чужие плечи, чуть сжимают их, заставляя вздрогнуть. Губы русского трогаются в улыбке, а веки прикрываются. Ему не страшно. Они оба совершенно спокойны, зная, что сейчас ничего не сделают друг другу. По крайней мере опасного. Ладони принимаются медленно разминать напряжённые мышцы. Игра Фёдора замедляется, но не прекращается. Осаму смотрит вниз. Хочется коснуться, пока закрытой тёмными патлами, шеи. Благо спинка трона не высокая, даже маленькая. Он наклоняется и убирается черные, переливающиеся фиолетовым, локоны и касается теплыми сухими губами местечка за ухом. Достоевскому было приятно подобное и японец это знал, проходясь поцелуями вниз, к челюсти, останавливаясь в итоге у шеи. Ладонь и другой его руки ушла с плеча, чтобы расстегнуть камзол, отодвинуть, подолы в стороны. Ловкие пальцы тут же скользнули внутрь, оглаживая часть шеи, ключицы, затем дальше и дальше... Довольно усмехаясь, Федор откинул голову назад. Смычок нажимает на струны виолончели. Чакона прекрасна, но длинна, как платья на девицах парой веков ранее. Однако, прекращать пока не хочется. Чистый приятный звук все разносится по помещению, которое казалось черной дырой, нет, бездной, ведь начала не было видно. Дазай нагло, совершенно не скрывая, наслаждался этим, целуя, теперь уже, открытую шею, порой чуть ее покусывая. Широкие крепкие ладони блуждали по грудной клетке, порой задевая твердеющие соски, щекоча кожу бинтами. От всех этих ласк Фёдор даже и не сразу ощутил, как одна из рук легла поверху его собственной, останавливая игру. Русский настолько расслабился, что просто выпустил смычок из хватки и тот скатился по одежде вниз, на пол. Вслед за ним, с громким оглушающим шумом, поцеловалась с полом и виолончель, отвергнутая своим хозяином, богом. Осаму с усмешкой оторвался от своего занятия и обошёл трон, становясь перед лицом сидящего. Опустился, становясь коленями на сидение, закидывая стройные ноги Достоевского на свои бедра, тот обхватил их покрепче. Белоснежная, мягкая шапка в миг снята с головы и ложиться поверх музыкального инструмента. Не забинтованные пальцы потянулись обратно вперёд, вплетаясь в длинные, густые волосы, заходя дальше, поглаживая, чуть массируя затылок. — Так касаешься меня, словно дорогущую шубку держишь. — Разрушил тишину Фёдор. Он бы и дольше продолжил молчать, но почему то именно сейчас хотелось услышать этот низкий бархатный голос Дазая. А своим прихотям мужчина не отказывал. — Я касаюсь тебя так, как считаю нужным, Фёдор. Мгновениями нужно уметь пользоваться. Прохладные ладони обхватили его за лицо и притянули к себе ближе, теперь они касались друг друга кончиками носов. — Как мило с твоей стороны. — Особо не обольщайся. Губы их медленно сходятся в поцелуе, сминая друг друга сначала ненавязчиво, только прощупывая почву. Затем они зашли дальше, открывая челюсти, впуская языки, сплетаясь ими, словно в танце. Оба партнёра не были фанатами подобных действий, но интерес в кое то веки брал верх. А если знать, как и что делать, то все в свои руки возьмёт страсть. Потом задумываться не будешь. Фёдор и Дазай целовали друг друга долго, то прекращая, то в миг тут же припадая в губам, таким горячим, искусанным и мокрым. Достоевский в долгу не остался, лёгким движением стянув с партнёра плащ, сжав пальцами широкие крепкие плечи. Отпрянув от губ друг друга, карие глаза встретились взглядом с ядовито розовым. Они смотрели с таким интересом, что хотелось их прикрыть ладонью. Потому как это сводило с ума, будоражило кровь в венах, до мурашек по коже. Ладони русского ласково прошлись от плечей вверх, обхватывая воротник. На этом цацканья резко кончились, потому как эти ручки резко дёрнули подолы рубашки в разные стороны, чуть ли не разрывая её на части, лишь пуговицы с лязгами падали на пол. Сдернув рубаху без пуговиц, сложил её и бросил вслепую к пуговицам, беря за затылок Дазая, наклоняя к себе ниже и кусая за шею, вызывая судорожный вздох. Фёдору хотелось взять ножницы и просто срезать остальную часть, но единственное, что он сейчас мог, срывать их своими руками, оголяя чужое тело. Оно покрыто мелкими рубцами. Что-то получено на заданиях, но русский уверен, что большинство является напоминанием неудачных попыток отойти в мир иной. И только японец знал, почему попытки предпринимались вообще, однако, в своих догадках был уверен. Сейчас же кожа была полностью открытой и такой беззащитной, что жалеть не хотелось. И Достоевский жалеть не стал. Но и Дазай проявлять жалость не собирался. Детектив поддавался чужому напору, давал себя кусать, удовлетворяя слух лишь сбитым дыханием. Всё ещё забинтованные пальцы расстегнули штаны, да сдернули их вниз, по колени, хватая ноги и закидывая сразу обе на свое плечо. Свои же он лишь немного припустил, предварительно вынув из кармана квадратик со смазкой. — Собака бывает кусачей лишь от жизни собачьей. — А кто сказал, что у тебя собачья жизнь, Осаму? Дазай лишь посмеялся на это, чуть отодвигаясь, давая понять, что укусов на шее и предплечьях больше не потерпит. Аккуратно открыв упаковку, макнул несколько пальцев, смазывая. Он не спрашивал, готов ли Фёдор. Он знал, что тот давно этого ждёт и вытерпит все неудобства. Однако, терпеть пришлось бы с кем то неопытным и редким. Себя же таким мужчина не считал. Подушечки пальцев потерлись о сжатое колечко мышц, а после нажали него, медленно проникая внутрь сначала одним, а затем и вторым пальцем. Они оглаживали нежные узкие стенки, расходились в разные стороны в манере ножниц, растягивая их. Движения изначально были ленивые, словно хотелось помучить и партнёра и себя. От такой медлительности Фёдор начинал раздражаться, но сказать ничего не мог, не он ведёт. Осаму же наслаждался этим мгновением, свободной рукой обнимая эти стройные манящие ноги. Совершенно не стесняясь, потёрся щекой и бархатную болезненно бледную кожу. Скоро эти ножки будут подрагивать от возбуждения и удовольствия, уж он то постарается, чтобы да и было. Когда два пальца входили уже более свободно, добавился постепенно и третий. Тут то русский и не выдержал, вызывая усмешку на наглых губах: — Боже, Осаму, хватит медлить, просто вставь мне уже. — Фёдор, как нужно правильно просить? Вспоминай манеры. — Какие манеры... — Вздох. — Трахни меня, пожалуйста. Так, как умеешь. Простая усмешка сменилась довольным оскалом. "Так, как умеешь". Дазай прекрасно многое умеет делать. Толчки тут же стали грубее. От неожиданности, глава крыс расширил глаза и запрокинул голову вверх, упираясь макушкой в спинку кресла. Пальцы переставали следовать заданному темпу. Все стало размашистым и переменчивым. Японец словно руку таким образом качал, а не растягивал партнёра, готовя к более большому подарку. Простата ещё задета не была, но реакция получилась на такую смену курса весьма недурной. Наружу начали вырываться тихие сбитые стоны. Возможно, их и не пытались скрыть, просто парень не настолько чувствителен, как кажется. Резкий выход пальцев из нутра сопровождается глубоким судорожным вздохом. Смазав лубрикантом и направив член, Осаму вошёл внутрь одним плавным толчком, взяв и раздвинув ноги. — На балет ходил? — Спросил Дазай. — Решил проверить мои способности? — Именно. Крепкие руки раздвинули ноги ещё шире, словно человека стараются посадить на шпагат, правда, ноги в коленях согнуты. Не по правилам. После пальцы перешли на бедра и ухватились за них. Видимо, ноги в таком положении Фёдору нужно держать самому. Это казалось простым заданием, но когда Дазай начал двигаться, русский тут же поменял решение. Член входил неспешно, раздвигая стенки кишечника, доставляя настоящее удовольствие. Со своей задачей Достоевский пока справлялся очень даже неплохо, позволяя себе выгнуться в спине, обхватившись руками за верх кресла. Они выбрали не совсем удобный предмет для занятия сексом. Оба понимали все с самого начала, но перечить друг другу не желали. Но Осаму стало жалко спину партнёра, которая потом точно разболится. Поэтому он резко подаётся вперёд со всей силы, опрокидывая трон вместе с сидящим на нем. Последний глянул сначала весьма удивлённо, а после усмехнулся, протягивая руки вперёд и обвивая шею нависшего над ним партнёра. У кого теперь спина болеть будет. Впрочем, сейчас это не совсем важно. Дазаю было гораздо интереснее довести обоих до высшей точки. Поэтому, как только все оказалось на полу, принялся менять темп, ускоряясь. По большой, казалось бы, никогда не кончающейся комнате, разносились громкие стоны, которые скрывать не видели нужды. Добавляли жара шлепки тел друг о друга при каждом совершающемся толчке. Свободной рукой Осаму обхватил чужой член и принялся его надрачивать в такт своим толчкам. Всё было горячим для него. И прикосновения и даже, наверное, воздух. Внутри будто что то от этого начинало плавиться. Может, лёд на сердце? Хах, что за глупость, это же смешно. Дазай продолжал насаживать партнёра на свой член. Он то почти не выходил, то покидал нутро так, что оставалась одна головка, чтобы потом с силой толкнуться и заполнить Фёдора собой до краёв. А русский и стыд совсем потерял, чуть ли язык от наслаждения не вытаскивает. Пальцы его раздирают теперь чужие плечи. Обгрызленные из за нервов маленькие ногти впиваются в кожу, добавляя к старым ранам новые. Как бы парни не смеялись, но им хорошо друг с другом, что при простых беседах, что именно в такой обстановке. А особенно им приятно доводить друг друга до пика. Вот и сейчас, шатен предпочитал, чтобы Достоевский кончил первым, поэтому ускорил движения пальцев на чужом габарите. Брюнет со вскриком кончил, пачкая столь умелую руку каплями семени. Японец достиг эйфории вслед за своим партнёром, изливаясь в горячее нутро. Со сбившимся дыханием, мокрыми и липковатыми телами, страстью в глазах - они были хоть на мгновение, но счастливы. На эмоциях Фёдор даже притянул к себе кареглазого ближе, чмокая в губы. — Научить тебя играть на виолончели, м? — Спросил Достоевский, пока детектив поднимал его с пола на руки, выйдя перед этим из порозовевшей дырки. — Какое заманчивое предложение. Пожалуй, я отвечу согласием. Но никто из них не ручался, что будет просто игра на инструменте, а не телах и нервах друг друга.