Sweet dreams

Улыбка, сверкнувшая в темноте, должна напугать. Да и напугала она бы кого угодно, если бы такая улыбка была адресована с ненавистью. Но она была с той характерной странной любовью, нить которой связала двух мужчин вместе. Как, казалось бы, могли соединяться магия и наука? Могли. И они соединились в безумном вихре эмоций и переживаний, переплетении темных отблесков и жгучих языков пламени. ≪Тише! ≫ — шепчут безумные тени, замыкая в свои объятия. Прикрыв глаза, Уилсон хмыкает, ощущая, как что-то нугой тянется по его телу, словно холодная, дымчатая карамель. Единственное условие их мирного договора было нарушено тогда, когда тёмная и когтистая ладонь партнера легко легла в чужую руку, и в этом ≪замочке≫ острые когти с упоением вонзались и проходили под кожу. Единственное условие — не причини вреда. Оно же и было их вечно нарушаемым табу, что не шибко всем нравилось по началу. Облизываясь, Демон клыками впивался в шею, а затем, довольный резвым укусом, пытался удержать голову на теле от удара. Уилсон глядел на него не то с обидой, не то с гневом, иногда посвистывая с возбужденными выдохами, но в глубине души он все равно его прощает. Прощает и снова прижимает к себе в порыве страсти, стискивая боль от когтей под кожей и клыков в шее. Это великолепно. Особенно Уилсона устраивал факт, что все идет по одному порядку: зажигание конфликта — ссора — примирение — постель. И что наутро они, возможно, будут обнимать друг друга, как и всегда до этого, пока никто не видел, а затем Демон залатает все раны до единой, оставленные на чужом теле. Уилсон же любил все свои шрамы, и хотел бы заработать новых, чем он занят и сейчас. Поцелуи горячи. Уилсон безосновательно любил и любит эти поцелуи, хоть они были такие ≪мерзкие≫ и ≪противные≫, как говорил Максвелл. Уилсон любит и этого самого Максвелла, несмотря на его внутреннюю беззащитность и наружную оболочку из шипастой, душашей презрительности. Дотрагиваться до его души было приятно, понимая, какую преграду пришлось преодолеть. И сейчас, не смотря на то, что дотрагиваются в основном до Хиггсбери, они оба все равно чувствует эту странную и необъяснимую эмоциональную связь. Учёный же чувствет и то, как отдается в теле любое прикосновение, и как его мозг сам заплывает каким-то белым туманом, особенно, когда играют с его терпением. И членом. Когда вдобавок к природной липкой смазке сверху добавляется что-то дымчатое-темное, тягучее и вязкое, словно расплавленное стекло, это очень приятно. И проходится она с таким согревающим эффектом, особенно когда по коже эту смазку растягивает чужая рука с мягкими длинными пальцами. Эти руки Уилсон всегда любил рассматривать — практически без мозолей, всегда в перчатках и иногда, как замечал Хиггсбери, обрабатываемые кремом из цветочных лепестков, отчего те пахнут мятой и пряностью. Сейчас тоже пахло. Это помогало скрасить скучное ощущение ожидания. Процесс растягивания зада это что-то: стоять и буквально мучиться от скуки в течение от пяти до десяти минут. Главное условие ведь — не навредить, так? Одновременно нарушаемое, одновременно почитаемое. Та же самая дымчатая теневая смазка подходит чудесно. Кто бы знал, что излишками тёмной материи Максвелл распоряжается именно так. Сначала горячо. И неприятно, но терпимо. Мышцы начинают раскачиваться лишь с первыми толчками внутрь, когда ещё не рисково достигать удовлетворительной части заднего прохода. Чем больше член — тем лучше секс, особенно такой, когда и, казалось бы, анатомия все предусмотрела. Об этом почему-то хорошо знал учёный, который никогда не выделялся гомосексуальным поведением и особой заинтереснованностью в этом вопросе. Само как-то узналось. Однако сейчас это играло большую роль. Надо было лишь потерпеть. Чужие руки лежат на талии непринуждённо и легко, пока тени, липкие и хлюпающие, разгульно проверяют все тело Уилсона своими частями, немного капая на здравомыслие. Это нельзя было назвать руками или вроде того, но что-то подобное у них выявлялось. Но. Они успокаивали во время движений партнера, и это помогало. Еще пара толчков, от которых Хиггсбери перехватывает дыхание и проходится по телу мелкая дрожь, а Максвелл усмехается. Довольно, возможно; а возможно с легким волнением за партнера — он не является ему простым развлечением, игрушкой на один раз. Этот союз является чем-то большим, чем просто недоброжелательность вкупе с заботливостью. От пары поглаживаний по груди Хиггсбери становится легче дышать, а Демон смог продолжить. Тихие движения внутри ускоряются. Дышать тяжко, воздух будто разряжен молниями и теневыми крупицами, что летают вокруг, и учёный успевает заметить их до того, как закатывает глаза от неловкого и лишнего движения Максвелла. Он плавно прошелся головкой прямо по простате где-то внутри, отчего Уилсон содрогнулся, как под ударом от сетки, находящейся под электрическим напряжением. Волна проходится по всему телу вплоть до ресниц и кончиков пальцев ног. Почти что больно, но удовольствие затмевает эту боль. Удовольствие слишком сильное, и движения Демона навязчиво-неправильные, отчего разрядка приходит быстро. Шлепки, вязкие и склизкие хлюпанья, усмешки партнера: все, что попадало в поле зрения и слуха, только усиливало накатывающее удовольствие. Пара последних легких толчков и учёный, перехвативший пересохшие губы — и рот в целом — своими же руками, и зажмурившись, чтобы другие жители базового лагеря не услышали стон облегчения, излился себе на живот, после чего устало усмехнулся. Максвелл подал голос в ответ на нечленораздельные хрипы и довольные вздохи. — Ты сегодня быстро, приятель, — почти что на ухо шепчет Демон, заботливо прижимая к себе изнеможенное тело. — Стресс, все дела. Понимаю. Выживание мотает нервы. После этих слов он отстраняется и, насколько возможно, заботливо поворачивает Уилсона на бок, на мягкие и нежные подушки из шерсти. Затем накрывает тонким покрывалом, а сам натягивает брюки и, на прощание чмокнув в висок уже спящего и довольного учёного, удаляется из палатки, оставляя Хиггсбери немного отдохнуть наедине, без эмоционального накала этих теней. В палатке витал слабый запах секса, смешанный с напряжением в воздухе и ароматом мятно-пряного крема для рук. И всё-же, они друг другом очень дорожат.