Пособие по самосожжению

— Больной ублюдок. Итан смотрит на свое отражение в ванной. Это его излюбленное место, потому что в каждой ванне, как правило, имеется ряд немаловажных плюсов: уют, горячая вода, холодный кафель и что-нибудь интересное в шкафчике под раковиной. Будь тут еще комп, книги и хоть какое-то подобие еды, Итан бы остался здесь жить. — Живо открой. Все ванны хороши, но с тех пор как в их доме завелись мокрицы, ванная в квартире его семьи уже не такая уютная. Именно поэтому Росс сейчас сидит в чужой ванной, чужого дома, на полу чужой квартиры. В общем, не у себя. — Гх, — глухой звук удара об дверь сопровождается натуженным выдохом. За дверью свирепствует какая-то баба. Он не помнит, откуда она там взялась. Вчера вечером у той, что вполне доброжелательно впустила его переночевать, был совершенно другой голос. — Я выкурю тебя оттуда нахуй, если ты сам не вылезешь. — Это же твоя квартира. — Не совсем, — дверь снова пнули. — Именно поэтому тебе надо съебаться сейчас же. Двигаться откровенно не хочется, но и посидеть здесь спокойно ему, по всей видимости, уже не дадут. И когда это место успело превратиться в квартиру его родителей? Итан решает, что возвращаться домой пока что не обязательно. Можно просто прошататься по городу до вечера, почему бы и нет. Сейчас лето, не замёрзнет. Наверно. Пока предки не разберутся с выяснением отношений, обратно он в любом случае не заявится. — Я несу спички. — орут по ту сторону ада двери, но прекращать насиловать выше обозначенную мебель не прекращают. Росс с выдохом отодвигает защелку именно в тот момент, когда девушка налегает на створку с особенным усердием. Естественно, она летит на пол. — Сука, — шипит девушка, вытаскивая изо рта спутанные волосы. Ее лицо смазано и нечетко отражает чистый в своей первобытности гнев. Мятая футболка до колен, какие-то очень древние панталоны и ниточки за запястьях, которые она вообще никогда не снимает — вот наверное и вся ее одежда. Росс не слишком помнит, в чём она была вчера и не видел, что надевала сегодня. Впрочем, сейчас совсем не до этого — он встает и выходит из ванной прежде, чем девушка соскребает свое тело с кафеля. Она ведь точно потащит его за рукав до самого порога. Лучше без этого. Итан находит свою куртку на полу в прихожей (разве он не оставил её на вешалке?) и выходит из чужой квартиры… куда-то, он пока не знает, но для начала в подъезд. Девушка подбегает закрыть за ним дверь, на последок сверкнув заспанно-возмущенно-уже-не-слишком-красивым лицом. Возможно, так влияет на нас утро. Восприятие в общем-то зависит от освещения. На улице прохладнее, чем он думал, но в целом вполне ожидаемо от климата их города. Ему на днях семнадцать. А это значит, что двойка на шее в скором времени сменится единицей. Итан задирает воротник куртки и застёгивает молнию до самого горла, потому что холодно — пиздец. Намного хуже, чем казалось поначалу. Рассвет только-только занимается и не греет от слова совсем. Он заворачивает в первый попавшийся переулок, где, по его мнению, мелкие забегаловки и харчевни открываются одними из первых. В такие часы ещё никто не работает, но стоять на месте слишком холодно и скучно. Переулок старый и атмосферный. Новые дешманские афиши и киоски нелепо-гармонично сочетаются с деревянными вывесками и высокими стеклянными витринами. Из-за склеенного на скорую руку ларька с сомнительным содержанием выглядывает книжный магазин, выполненный в винтажном стиле. Кабаки и закусочные сменяют кафе и трактиры, кое-где виднеется даже закос под французское бистро. Пара десятков метров — и взгляд снова падает на неоновую надпись, в которой точно перегорела одна из букв. Многие бы с ним не согласились, но именно такие безвкусные сочетания Итан считал самыми искренними, и как раз поэтому — действительно эстетичными. Он идёт без остановки до тех пор, пока не натыкается взглядом на чью-то размытую в утренних сумерках фигуру. Фигура сидит на корточках, удерживая в руках какую-то мелкую модель камеры, отсюда и не разберёшь. Росс меняет направление почти не думая. Слишком интересно узнать, кто ещё кроме него гуляет в четыре утра. С каждым шагом фигура становится всё более четкой и, кажется, знакомой. Пепельные, похожие на солому, волосы. Острый профиль лица. — Эй! — зовёт Итан, начиная идти быстрее. Это же Торренс, знаменитость местного разлива, если он ничего не путает. Они не пересекались с конца этого учебного года, так что навряд ли этот чувак его вспомнит. Но парень он вроде нормальный. И похуй, что они и не общались-то никогда толком. Даже малознакомая компания сейчас лучше, чем никакая. Торренс даже не дёргается, когда он подходит со спины. Его уши, очевидно, заткнуты наушниками, но Росс их естественно не замечает — сразу же переводит взгляд на камеру в бледных руках и с улыбкой обнаруживает, что тот снимает какой-то ободранный фантик на асфальте на полароидный фотоаппарат без фокусировки. «Великолепно». «Просто потрясающе», думает он, а потом не думает совсем, потому что дотрагивается до чужого плеча резко и без какого-либо предупреждения. Торренс замирает, едва не выронив камеру из дрогнувших пальцев, а затем оборачивается, готовясь увидеть что угодно. Но вместо непредвиденных обстоятельств перед ним предстаёт какой-то высокий и начинающий что-то увлеченно вещать парень. Это, если он ничего не путает, его однокашник, с которым они в школе только виделись, не более. Ник смотрит на него с минуту — парень напротив говорит и говорит что-то без умолку. Под бодрые мотивы «Green day» это выглядит неожиданно увлекательно, учитывая то, что он сейчас не смог бы услышать даже автоматную очередь. — …назад. Если можно. — Извини, — Ник снимает наушники, убирает фотокарточку куда-то в карман и наконец встаёт в полный рост. — Я всё прослушал. Можешь повторить? Росс замирает в легком оцепенении, уставившись в дымчато-серые глаза, а затем усмехается в кулак звонко и неожиданно, явно сдерживаясь и едва успевая отвернуться, чтобы не прыснуть прямо в чужое лицо. — Ничего себе ты угораешь, — сдавленно произносит Росс, не переставая странно улыбаться. — Я спрашивал, можно ли взглянуть на фотографию? Ник хмурится: это явно не те просьбы, которые он привык слышать от других людей. — Зачем? — Да просто интересно, как получилось. В объективе выглядело многообещающе. Торренс снова смотрит брюнета, только теперь уже намного внимательнее. Лохматые волосы, грязноватая одежда, впалое, но живое лицо. Он переводит взгляд на чужую шею, но натыкается лишь на высокий ворот чёрной куртки, и тут же мысленно корит себя за это. Попытки понять что-то на основе таймеров или их отсутствия — это именно то, за что он так ненавидел людей и общество в целом. Видимо, эта вредная привычка успела въесться и в него тоже. Но если это было неизбежностью, то ничего страшного. В итоге все посмотрят лишь на конечный результат, а принципы и личное мнение — это уже никому ненужные детали. Проблема в другом. Ник впервые действительно не может понять, искренен человек перед ним или нет. Он словно делает выбор всей его жизни, хотя на деле это всего лишь какой-то недознакомый со школы просит показать фотографию. Зачем-то. — Ладно, — он вытаскивает снимок из кармана и протягивает его парню напротив, решая просто не задумываться над каждым действием. Ничего же не изменится, верно? — Держи. *** «Держи». Снимок в его руке почти не выцвел. Картинка была всё такой же мыльной, а фантик на асфальте скорее напоминал кляксу из протекшего набора фломастеров, но это была не случайность и не ошибка. В мутном изображении еще проглядывались утренние лучи солнца. Даже спустя столько времени они не потеряли своего тепла. У него было много фотографий Торренса. Как старых, так и новых. Эту, первую, он нашел в кармане той самой задрипанной куртки, в которой был, когда они впервые заговорили. Знакомство ведь начинается не с первой встречи, а с первого разговора, верно? Росс сидел на кровати в уютной на вид комнате. Здесь не было хороших воспоминаний, ведь он сидел здесь в первый раз, но была ностальгия. Ностальгия по детству, потому что он помнил это одеяло, сшитое мамой, эту декоративную сову на полке над столом, эту картину, которую его родители всегда вешали именно в его комнате. Это даже иронично, что из всех комнат этой квартиры он сидел именно в той, что больше всего походила на его собственную — ту, что из детства. В детстве ведь всё проще, и мир кажется таким безгранично тесным, в его наивных и неогрубевших ценностях. Как же сильно они поменялись. Время только-только перевалило за семь утра. Ему скоро на поезд, а похороны завершились совсем недавно. Он почти ни с кем не говорил, в том числе и с родителями. Впрочем, сегодня совсем не тот день, когда разговоры уместны. — Итан? — в дверь неуверенно постучали, и пару секунд спустя в проёме появилась немного красноватое лицо его младшей сестры. — П-поезд будет ровно в восемь. Тебя… проводить? — Нет, не нужно. Спасибо, я знаю дорогу, — ответил Росс и улыбнулся под конец фразы чуть сильнее, чем требовалось. Либо он слишком давно ее не видел, либо когда он уезжал два года назад, Лина была еще совсем ребенком. — Ты выросла. Девочка в проёме сдвинула брови, что-то пробормотав себе по нос, но уйти не поспешила. Она всегда была немного зашуганной. Росс справедливо считал, что из-за родителей. — Я… я. — Лина замолчала, опуская голову и пряча лицо. Видимо, она плакала после похорон, и теперь боялась снова не удержаться. — Ладно. Пока, — сказала она спустя пару секунд неловкого молчания. И закрыла дверь. Пытаться понять каждое событие, что разворачивается вокруг тебя, это всё равно что доказывать теорию заговора, ища аргументы в четверостишиях дауна с синдромом Альцгеймера. Внезапные сопереживания со стороны сестры он списал на влияние ситуации и излишнюю сентиментальность. И только когда Росс сел в поезд, он осознал, что всё то время, пока он находился в комнате, куртка на нём была расстёгнута. *** — Ты уже на вокзале? Итан даже не представлял, как сильно по нему соскучился, пока не услышал его голос. — Да. А ты? — А я не успеваю, — из трубки послышалось прерывистое дыхание. Видимо, Ник действительно не успевал. — Тогда мы можем встретится на Лоуторской. Я доеду до туда на автобусе, можешь не торопиться, — сказал Итан, доходя до близлежащей остановки и сильнее кутаясь в черную куртку. Еще вчера была относительно тёплая осень, а сегодня арктический ветер намерен выдуть из него всё естество. — Договорились, — выдохнул Торренс в трубку последний раз и замолчал на пару секунд прежде, чем добавить: — У меня… есть хорошая новость. — Звучит интригующе. Какая? — Я… расскажу тебе потом, — последнее, что он услышал, перед тем как Ник отключился. Как всегда. Ник никогда не договаривал и первым сбрасывал вызов. Или игнорировал вопрос и, опять же, снова сбрасывал, но к этому Росс уже привык, потому что подозревал, что тот просто кивает по привычке. Росс бы хотел сказать, что привык и к недосказанности тоже. Но это сложнее. Маршрутка неслась сквозь молочно-сумеречный день. Город за стеклом размазался и протянулся вдоль дороги, как уставший ребенок на коленях старшей сестры. В нём словно потерялась и затухла сама тьма. Лишь ярко, словно последняя надежда, мелькали электрические неоновые вывески. Росс перевел взгляд с окна на свои руки. Ещё немного, и… Воспоминания, что нахлынули на него там, в совершенно чужой ему квартире, кажется, проснулись вновь. Итан пошарил в кармане куртки и вытащил старый снимок. В тот день он его так и не вернул. Он не вернул его и на следующий день. И на следующий тоже. Не вернул ни через месяц, ни через полгода. Через год они съехались и число их общих фотографий выросло настолько, что они начали путать, какие из них чьи. А недавно, кажется, произошло что-то еще. Жизнь свернула с привычного, знакомого сызмалу маршрута. Появилось много вопросов. И теперь Итан был вынужден себя спросить. Если бы у него была возможность выжить за счет чужой жизни, он бы ей воспользовался? Он бы смог убить человека? Убить человека, зная, что это убийство может оказаться напрасным? Что той конспирации, которую они при этом смогут провернуть, скорее всего окажется недостаточно? Просто взять оружие и навести на кого-то. Смог бы? Не для себя. Для человека, который прямо и открыто сказал, что любит его. Единственного в этом мире. И он даже не врал. Хотя лучше бы врал. Так было бы намного легче. Росс спрашивает себя снова и снова. В голове гребанное смузи из бесчисленных мыслей, и все как одна пытаются уйти от ответа: «Невозможно, нам даже не выпадет такого шанса. Легче найти воздух в бескрайнем космосе, чем хоть одного бессрочного в пределах планеты Земля. Нет смысла даже задумываться об этом». Есть ли смысл быть честным перед самим собой? Пальцы сжимают и без того помятый снимок чуть сильнее. « — Может, тебе и плевать на твою жизнь. Но мне нет». Это действительно так? Он же никогда не стремился уйти от судьбы. Итан слишком привык к смерти, она стала его зоной комфорта. Ничто не может потревожить человека, если он знает, что уже в скором будущем это не будет его волновать. « — …Ты просто выбрал не того человека. — Я не выбирал». Итан же просто переоценивает себя, верно? Подобные ему люди не могут ничего ни для кого значить. Он же обычный отброс без будущего, как и многие в этом мире. С чего вдруг кого-то должна заботить его смерть. Так? «Знаешь, надо попытаться что-то сделать, пока можно». «Я продолжу искать способ обойти таймер. И найду, даже если придётся поставить на кон всё». «Я тебя люблю». В горле немного першит. Он сглатывает комок, еле удерживаясь от того, чтобы не измять в руке мыльную фотографию. Пальцы подрагивают, чужие слова душат и заставляют ненавидеть себя. В первую очередь, за облегчение от принятого решения. Смог бы? Итан чувствует себя ненормально лучше. Да. *** — Ты где? — В ларьке за остановкой. — И что ты там делаешь? — Ник задумчиво кусает губу и всматривается в противоположную сторону шоссе внимательнее. Там за остановкой, в пяти метрах от дороги, действительно ларёк. — Не знаю. Наверное, ищу что-то несуществующее, — усмехается Росс, забирая с кассы крафтовый свёрток, и выходит из магазина. — Я уже выхожу. Ты на месте? — Я… я тебя вижу. Я на противоположной стороне, — Торренс отнимает трубку от уха, обрывая связь, и делает взмах рукой, в попытке привлечь чужое внимание. Ему до пешеходного перехода ещё метров тридцать, но попытка, как ни странно, венчается успехом: Итан тут же его замечает и идет навстречу, на ходу закидывая рюкзак за спину и крича Нику, чтобы он ждал его на той стороне. Росс улыбается уже на полпути: с каждым шагом чужая фигура приобретает родные черты, и это до боли напоминает то раннее летнее утро. Тогда тоже было холодно. В одной руке зажат крафтовый свёрток, а в кармане куртки между пальцев второй - изрядно потрёпанный снимок. Мысли перебивают друг друга, как сумасшедшие. Итан не совсем понимает, почему и зачем, — ведь этот налёт воодушевления абсолютно беспочвенный — но он, кажется, впервые чувствует себя настолько втянутым в жизнь. Он же действительно готов на всё ради Ника. Еще не поздно ему об этом сказать. На светофоре уже пару секунд как зеленый, когда он доходит почти до середины. …Это как водородная бомба в разгар перемирия. На шее ничего нет. Это первое, что он видит в отражении мутного лобового стекла. Второе — машина. Она едет. Последнее, что Росс успевает уловить перед темнотой — родное лицо на той стороне пешеходного перехода, пока ещё спокойное, но уже с застывшим отпечатком неосознанного испуга. *** « — Каждую секунду на земле рождается четыре человека, а умирает примерно два. Причём, каждые 102 секунды кто-то дохнет в ходе войны, каждую минуту откидывается жертва убийства, примерно каждые 25 секунд кто-то погибает в автокатастрофе, а каждые три — причиной смерти становится голод. От голода главным образом страдают дети в Африке, в основном до пяти лет. И почти у всех есть таймер. Интересно, правда?» От стылой прохлады дня и капелек тумана воздух становится вязким и тяжелым. На языке чувствуется горький привкус страха и свежей крови из прокушенной губы. Визг шин и пульс в голове грохочут так, что хочется оглохнуть. В какофонию звуков и чьих-то взволнованных голосов врывается трель телефона, который так и остался лежать зажатым в его руке. Ему нужно сделать хоть что-то, чтобы сдвинуться с места. Иначе он никогда себя не простит. Он принимает вызов не глядя. — Ник, это ты? Ник деревянным шагом идет к шоссе. Ему идти еще метров тридцать, а он не может ни ускориться, ни замедлиться. Кажется, когда он дойдет, он не сможет даже остановиться. — Хотя, уже неважно. Эдди Хардман мертва. Водитель с матами вылезает из машины. Чужие голоса перекрывают друг друга, он больше не понимает, какой из них чей. Вокруг люди, — кто-то наверняка уже вызвал скорую — фарс и ненужный шум. Ник смотрит на это и не чувствует ничего, кроме отрицания. Всё неправда… Зачем он хочет себя обмануть? Всё правда. — Её убил Питер. Мы узнали об этом буквально десять минут назад. Он сам позвонил и признался. И знаешь… Всё тело немеет. Ветер легко поддувает на краю серой, облупленной крыши самосознания. Морозит. Мысли разметаны, мечутся, почти до скрипа, почти как живые, готовые сорваться в бездну в любой момент. Необратимый и шаткий кошмар разрастается, как плесень. Хочется просто уснуть и проснуться никогда. — Ничего не произошло. Способ нерабочий. Видимо, тот случай, описанный в фолианте, был обычным недопониманием. Он пробирается к телу. Итан лежит на боку. Его глаза закрыты, а лицо спокойное и умиротворённое. Нет никаких признаков жизни или смерти, он словно спит. Только кровь на виске и неестественно вывернутые ноги бьют по его хрупкому мирозданию из раскаленного стекла. — Конечно, Пит мог бы и соврать, но это бессмысленно. Он бы просто не стал звонить. Или позвонил бы с одноразового, но точно не с основного. Ник садится рядом с Итаном, нащупывает его руку и пытается замерить чужой пульс, однако собственный скачет так сильно, что не выходит понять ровным счётом ни черта, но он продолжает считать несуществующие удары и смотреть на спокойное лицо, и не в коем случае не ниже. Потому что ниже — распахнутый ворот куртки и ничем неприкрытая шея. Ниже — то, что оборвёт его связь с этой реальностью, в которой только перелом и только сотрясение, и поэтому Ник сидит молча и не двигается, ощущая вокруг себя какую-то странную пустоту. — Так что никакого способа нет. Это изначально была провальная затея. Мы с Шерри проебались. Как и Питер, и все, кто когда-либо пробовал это сделать. Время съёбывает от них двоих, как от самого страшного врага, а Торренс только и делает, что держит чужую руку, уже не чувствующую его руки. И только сейчас обнаруживает, что в ней что-то зажато. В глазах плывёт. — Я надеюсь, ты это слышал, — на том конце воцаряется недолгая пауза, во время которой слышны только шорохи и фоновый гул машин. — Тебе будет легче, чем мне. Поверь. И связь обрывается. Кровь на асфальте и на виске темнеет. Кажется, это плывущие в небе облака отбрасывают свои тени. Ник разжимает его уже похолодевшие пальцы (и от осознания этого начинает немного задыхаться), и смотрит на свою старую измятую фотокарточку. Кто-то словно задёргивает занавески его собственной воображаемой комнаты. Судьба смеётся до истерики. Ник наконец переводит взгляд на чужую пустую шею, теперь уже в точности, как у него самого. « — Считаешь признание ошибкой? — Считаю ошибкой тебя. — Как трогательно». Очевидно, он не был неполноценным. До этого момента. *** В перспективе маячит целая жизнь, и Торренсу правда до лампы, что он один из тех бракованных особо удачливых, кому судьба подарила самую бесценную вещь в их мире. В слегка запачканном кровью крафтовом свёртке лежат картриджи для полароида. И вот теперь он действительно благодарен ее отсутствию.