This is our place, we make the rules

Встать. Сполоснуться. Заправить постель. Надеть майку и шорты. Выйти в кухню. Включить кофеварку. Вытащить из холодильника яйца. Разбить в чашку. Приправить, поперчить. Оставить. Включить плиту. Поставить сковороду на маленький огонь. Поджарить тосты, вытащить. Залить яйца, приготовить омлет. Разлить по стаканам кофе. Действия простые, рутинные, повторяются изо дня в день. Теперь, когда Иваизуми в отпуске, утро каждый раз проходит одинаково, и он не жалуется. Это мало отличается от рабочих будней, меняется только время подъёма. Раньше он вставал в половине шестого и готовил на всех. Теперь он встаёт в девять и после завтрака моет за всеми. — Как вкусно пахнет, — слышится неразборчивое и сонное откуда-то от двери. Два тяжёлых шага, и тёплые со сна руки заползают под майку. Сухие губы касаются шеи. — Ты тоже вкусно пахнешь. — Иди в душ, Тоору, — Иваизуми ласково толкает его головой. — Я закончу мыть и можно есть. Ойкава бурчит, но уходит. Возвращается быстро, посвежевший, в растянутой майке Маццуна, с приглаженными вихрами. Без своей вечной укладки он выглядит моложе и невинней. Иваизуми ловит его за три шага до стола и быстро чмокает в губы. — Доброе утро, — негромко говорит он, не отпуская. Ойкава кивает и целует ещё раз, глубже. На вкус он как зубная паста Акааши. — Мы сегодня одни? — Ойкава так близко, что Иваизуми мог бы разглядеть каждую бледную веснушку на его безупречном лице. Он и без того знает их расположение наизусть, но всё равно не отводит взгляда. — Макки уехал к сестре, помогает с переездом, — Иваизуми перемещает руки с талии на шею Ойкавы, обхватывает ладонями его лицо. Целует снова, очень невинно и нежно. По удивлённому выдоху Ойкавы понимает — тот не ожидал. — Мы так давно не оставались только вдвоём… Ойкава несколько раз моргает. Иваизуми прижимается ближе, шумно втягивает носом воздух, будто впитывает в себя запах. Ойкава понимает. Сжимает в кулаках запястья Иваизуми, ластится щекой к правой руке, смотрит из-под ресниц. И сдаётся. Сдаётся на милость, на растерзание, вверяет себя целиком. Иваизуми целует его губы, его щеки, глаза, лоб — приходится встать на носочки. Руками оглаживает плечи, спину, грудь, не останавливаясь, будто заново запоминая его тело. Он не торопится, впереди весь день, день, в котором Ойкава будет только с ним. Его было мало, его было так мало последние месяцы, что Иваизуми скучал. Они были в одном доме, иногда вместе засыпали, иногда целовались, но не хватало. Самому смешно от таких мыслей. Когда-то в школе они поругались из-за слов «Ойкава, тебя так много в моей жизни», теперь же Иваизуми ловит себя на «Ойкавы так мало». В последний раз его не хватало, когда они были в разных странах, когда ни прикоснуться, ни нормально поговорить. Ойкава стонет, когда Иваизуми обдаёт горячим воздухом его сосок. Майку не снимает, только сдвигает пройму, благо что широкая. Ойкава обнимает голову Иваизуми и громко шепчет: — Стой, стой, тебе же не удобно… Иваизуми, не отрываясь от него, толкает спиной к стене. Ойкава охает и заставляет поднять голову. Глубоко целует и разворачивает их. Иваизуми шипит, соприкоснувшись с прохладной стеной. Ойкава дёргает вверх его майку. — Моя очередь. Ива хватает ртом воздух и цепляется за руки Ойкавы. Тот тоже медлит. Больше дразнит, искушает, испытывает терпение. Впереди целый день, в котором некому будет отвлечь Ойкаву на себя. Иваизуми любит их бойфрендов, но иногда боится, что не может дать то же, что и они. Это может быть глупо, волноваться, что количество любви не одинаково, но иначе никак. Иваизуми любит Ойкаву больше жизни, иногда даже шутит (в основном сам с собой), что был рождён любить Ойкаву. Вот только любить Ойкаву не значит обладать им. Иваизуми никогда и не думал, что Ойкава когда-либо будет только его. Ойкава слишком хорош, чтобы получать любовь только одного Иваизуми (неуклюжую, неловкую, такую неумелую). Ойкаву должны любить многие, и он может любить многих, любить своим огромным сердцем, о котором сам иногда забывает. Иваизуми не жалуется. Иваизуми любит любовь Ойкавы к их бойфрендам. Такую разную, такую не похожую, такую одинаково сильную. Но иногда ему категорически не хватает. — Эй, Хаджиме, — тёплое дыхание у его уха. Ойкава коротко выдыхает в такт его движениям на своём члене. — Хаджиме. — Ммм? — Иваизуми чуть поворачивает голову в его сторону, чтобы видеть кончик покрасневшего уха. У самого дыхание перехватывает от восхитительных тихих стонов, срывающихся с губ Ойкавы. — Знаешь что? — Ойкава отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. Иваизуми замедляется, но Ойкава толкается в его кулак, и тот возобновляет движения. Ойкава запрокидывает голову, цепляется за его плечи и чуть хнычет. Потом упирается лбом в изгиб между шеей и плечом и тяжело вздрагивает. — Что ты хотел сказать? — Шёпотом спрашивает Иваизуми, касаясь губами его виска. Второй рукой он гладит волосы на затылке. — Я люблю тебя. — Ойкава поднимает голову и заглядывает в глаза. У самого взгляд сияет, и послеоргазменная усталость придаёт ему какого-то эйфорического ореола. Сомнения Иваизуми в своей любви так просто не уходят, но он знает, что его любят. И любит эту любовь тоже.