Я смотрю в небо, а ты смотришь на меня.

Ветер колышет ткань моей хлопковой рубашки, морозный воздух заполняет собой все свободное пространство в легких. Врачи больше не разрешают мне по утрам выходить на улицу и наблюдать восход солнца. Теперь мне дозволено лишь наслаждаться приоткрытым окном, и то ненадолго. Но так было не всегда. Вечерами я часто провожал закат, а безоблачными утрами встречал чарующий рассвет. Днем меня выпускали на некоторое время в сад, который находился на территории психиатрической больницы. Там я наслаждался пением птиц, на которых мне было плевать, смотрел как гниет яблоко, но представлял на его месте себя. Я также загнивал в этом медучреждении и надеялся, что вскоре мне выпадет шанс уйти из этого мира. Меня не отпускали мысли о смерти ни на минуту. Подходя к окну, я представлял свой полет с шестого этажа прямо на асфальтированную дорожку. Когда мне приносили лекарства, я до последнего надеялся, что доктора перепутали таблетки или положили больше нужного. Смотря на проходящих мимо пациентов в смирительных рубашках, я ожидал, что кто-то вырвется, набросится на меня и в порыве гнева ударит головой о кафель. Я пытался свести счеты с жизнью в собственной палате. Залезал на самую высокую точку и спиной падал назад. Ни разу не получилось. Высота была недостаточной, а врачи вовремя меня находили без сознания. Однажды я, в порыве слепого гнева на самого себя, начал биться головой о стену. Кафель удалось отмыть, а вот шрам на лбу останется со мной навсегда. Моя комната изолирована от других и находится в самом дальнем крыле больницы. Здесь содержат самые интересные и необычные случаи. Чувствую себя подопытным кроликом, которого пытаются всеми возможными способами вылечить. Но какое лекарство есть от мыслей, которые тебя пожирают изнутри? Которые днями и ночами не дают покоя. Чтобы меня вылечить, нужно запретить мне думать. Чем больше я провожу анализ собственной жизни, тем сильнее мне хочется из нее уйти. Мой психиатр — добрейшей души женщина, которую еще не настигла стадия эмоционального выгорания. Она все еще с неимоверным рвением помогает своим пациентам выбраться из этой ямы. Я хочу одного — чтобы меня поскорее в моей же яме и закопали. Она предложила мне записывать все мои бушующие мысли в дневник. — Каждый раз, когда тебя будут мучать сомнения, переживания или едкие мысли, то записывай все в этот дневник. В дальнейшем мы с тобой попытаемся их решить. Женщина протянула мне практически новую тетрадь в кожаной обложке. Карандаш Анна Владимировна, так звали моего психиатра, мне дала под честное слово, что я применю его по назначению. Я согласился. Вот только она не знала о существование подобной тетради, которая уже у меня имелась. В ней я записывал абсолютно все, а в ту, которую дала мне Анна Владимировна, только положительные моменты, которых практически не было. Я описывал якобы хорошее настроение, повышение сил и прочую ерунду только для того, чтобы меня вновь выпускали на улицу. Я не выносил постоянного нахождения в четырех стенах. Не выносил до тех пор, пока в нашем отделение не появился он.

***

Шесть лет назад

Осколки летели на грязный кафель. Где-то отдаленно я слышал крики и звук сирены скорой помощи. Я пытался встать, но глаза слипались от стекающей со лба крови, которая смешивалась со слезами. Около стены без сознания лежал отец, а в дверь кто-то слишком настойчиво стучал. Мне уже было все равно, я надеялся, что наконец умираю, что перестану испытывать бесконечные навязчивые мысли и чувство страха за близких людей. Света не было. Лишь уличный фонарь слабо освещал комнату. Разомкнув глаза, я посмотрел на лицо отца. Веки сомкнуты, но губы — нет. Он все еще дышал, а это давало мне надежду. Я не был никому нужен кроме него. Отец всеми возможными способами пытался защитить меня от матери, которая медленно сходила с ума. Она уже не отличала галлюцинации от реальности, поэтому иногда принимала меня за опасного гостя ее сознания. Наркотики тоже сыграли в ее жизни значительную роль. Матери понравилась ощущение легкости и эйфории, поэтому она продолжила их употреблять. Вот только ею не был учтен тот факт, что в сочетании с лечебными препаратами запрещенные вещества дадут разрушающий эффект. В комнату забежали люди в светлой синей форме. Начали светить мне и папе в лицо фонариками, а затем пытаться его привести в чувства. Меня подняли и стали выводить из квартиры в машину скорой. Выходя из подъезда, я повернул голову в сторону и увидел лежащую в осколках стекла мать. Ее глаза были открыты, но она уже не дышала. На ее лице застыла какая-то безумная улыбка. Именно этот лик преследовал меня в самых жутких ночных кошмарах.

***

9:38 «Чувствую себя нормально. Негативных мыслей нет. Съел сегодня все.» Мои записи в дневнике для врача различаются с тем, что происходит на самом дела. Чувствую себя далеко не нормально, а мыслей о смерти целый вагон. Но среди всех единиц негатива присутствовала одна положительная черта. Меня постоянно возвращало назад в ту минуту, когда я увидел нового сотрудника, а точнее — врача. Парень на вид был молодой, будто только из университета. На фоне невзрачного лица очень отчетливо выделялись выразительные глаза. Казалось бы самый обычный парень, таких на улицах города можно десятки встретить. Но таких глаз я ни разу не видел. Он мимолетно скользнул по мне взором, а затем скрылся в кабинете у заведующего отделением. Парень, скорее всего, меня уже не помнит, но я его не мог забыть весь вечер, а утром, по пути в столовую, обращал внимание на каждого похожего на него человека. Сегодня у меня была повышенная беспокойность. Врачи это назвали тревожностью, но от появления нового термина мне лучше не стало. Когда мы пытались разобрать этот момент с моим психиатром, то каждый раз заходили в тупик. Анна Владимировна не могла найти корень возникновения тревоги, а я никак не мог вспомнить то, о чем думал когда снова появлялось это чувство. Мне было ее жаль, ведь она так отчаянно пыталась мне помочь. — Извините, но я не помню. Почему вы не оставляете попытки меня вылечить? Что если этому никогда не бывать? Может следует просто все бросить. — Нет. Я вижу, что еще можно что-то сделать. Видишь, прогресс есть. Твое настроение сошло с мертвой точки, значит мы двигаемся в правильном направлении. Она разговаривала со мной и держала мою тетрадь в руках. Мне было частично стыдно за свой обман, но находиться только в стенах больницы я больше не мог. Мне было еще тоскливее среди печальных цветов комнат и коридоров. — Твое состояние начинает стабилизироваться. Встретимся с тобой еще через два дня. Если все будет так же, то я разрешу тебе вновь выходить на улицу. Я не скажу, что эта новость привела меня в восторг, но она единственная хорошая за долгие два месяца взаперти. Я натянул подобие улыбки, которая не отражала ничего. Но для Анна Владимировна это было лучиком надежды. — Спасибо вам. Я старался лишнего не думать, больше писал в свою тетрадь, чтобы все мысли оставались там. Когда я их переносил на бумагу, то в моей голове будто очищалось место для новых. Это был какой-то замкнутый круг, который помогал, но и в тоже время нет.

***

Семь лет назад

До жути морозный воздух заполнял легкие, обжигая своим холодом горло и нос. С неба падали снежинки величиной с кукурузные хлопья, подаваемые на завтрак. Доходило четыре часа утра, улицу освещал лишь слабый свет фонаря, который стоял в конце улицы. Пальцы на ногах я почти не чувствовал, а руки пытался согреть дыханием. Я хотел уже наконец задохнуться, замёрзнуть, но только перестать чувствовать этот адский холод. Телефон давно сел, отцу дозвониться не мог, а мать меня даже не искала. Скорее всего она думает, что я все еще сплю в своей комнате, из которой пару часов назад меня выгнал ее дружок наркоман. Хотя если подумать, у зависимых от дозы нет друзей. Все их многочисленные связи выстроены лишь для получения желаемого. Если такового не происходит, то «друзья» быстро забываются. Я надеялся, что меня найдут прохожие, найдет хоть кто-нибудь. Жить на окраине города, да еще в неблагополучном районе, крайне сложно. Нужно опасаться всех и всего. Мое сознание начало меня покидать, когда было еще темно. Я не помню того, что было дальше. Лишь смутные очертания коридоров больницы, в которых я провел достаточное количество времени. Из реанимации в стационар, из стационара в ПНИ. Вся моя жизнь проходила в больницах разного назначения. После выписки меня забрал отец — единственный родной человек. Мать с каждым днем становилась чужой, но мне было больно от осознания того, что я ее теряю. Дома было не лучше. Из-за частых головных болей, которые практически не отпускали, мне выписали по рецепту сильнодействующее обезболивающее. Папе приходилось его прятать даже от меня, ведь у матери часто получалось уговорить меня сказать место, где лежит препарат. Жалость к ней брала верх, хотя я прекрасно понимал, что делаю только хуже. В тринадцать лет я увидел и почувствовал слишком много для подростка. У меня никогда не было шанса на нормальную и спокойную жизнь. Я мечтал, что однажды мать одумается и у нас все будет хорошо. Но мои надежды не оправдались. Все становилось только хуже.