Я смотрю в небо, а ты смотришь на меня.

Моя долгожданная и решающая встреча с врачом должна была пройти вечером, но ее перенесли на утро. Меня одолевало беспокойство, так как я боялся сказать лишнего или упомянуть то, о чем речь ранее не заходила. Мне нужно было больше свободы. Мысли об уходе из этого мира постепенно сменялись образом таинственного врача из коридора, спрашивать о котором я не осмеливался. Последние минуты перед очередной беседой я смотрел на то, как капли дождя стучат по железному выступу. Серые тучи сгущались над крышей больницы. Скоро должна была начаться гроза, но я ее вынужден был пропустить. — Иван, пора идти. Я отвлекся на свои мысли и не сразу услышал, что меня зовут в кабинет Анны Владимировны. Взяв свой дневник, который был единственной надеждой на мой выход в свет, я слез с подоконника и пошел за работником медицинского учреждения. Утром в коридоре было светло и даже уютно. Из окон, которые находились в противоположных углах, лился на белый кафель свет. Зайдя в кабинет, я был в лёгком ступоре. За столом сидел тот самый парень, которого я видел несколькими днями ранее. На нем был тот же белый халат, надетый поверх черной футболки с рисунком какой-то группы. Не совсем внешний вид соответствовал его положению. Я сел напротив него, но дневник доставать не спешил. — Доброе утро. Меня зовут Мирон Янович. Если хочешь, то называй просто по имени. Я сегодня заменяю твоего врача. Как себя чувствуешь? Эта новость меня немного ошарашила и ввела в ступор. Я сначала не мог вымолвить ни слова, но немного собравшись с мыслями, я стал отвечать на вопросы так же, как отвечал Анне Владимировне. — Самочувствие нормальное. Пока не жалуюсь, — Он смотрел на меня изучающим взглядом, будто пытался увидеть насквозь, — Вот, — я положил на стол дневник, — Это тетрадь, в которую я записываю каждый день что-то. Для заочного наблюдения, так сказать. — Да, меня оповестили об этом, — Мирон Янович взял мою тетрадь в руки и стал пролистывать страницу за страницей. Я продолжал сидеть в томящем ожидании. — Как скоро мне можно будет выходить на улицу? — Это единственное, что меня сейчас волновало. — О чем ты сейчас думаешь? — Он аккуратно положил передо мной дневник, но отвечать на вопрос не спешил. — О том, что пропускаю грозу. — Любишь грозу? Почему? Судя по вопросам, отпускать меня он явно не спешил. Вопросы были неожиданные, но точные и с подвохом. — Потому что люблю дождь, гром и молнии. Во время грозы, находясь дома, я чувствую себя защищенным. В молнии есть особая красота. Она появляется и гаснет так же быстро как человек когда… , — Я не сразу осознал, о чем говорю. Мои слова постепенно выдавали именно те мысли, которые были в моей голове в данный момент. Анна Владимировна брала добротой, этот парень — хитростью. — Умирает, — Закончил Мирон за меня. Я сидел уставившись в пол. Надежда вновь оказаться на свежем воздухе провалилась из-за одного сравнения. Парень долго думал, иногда бросая на меня взгляд. Через какое-то время он вновь заговорил. — Хорошо. Я допускаю тебя к дневным прогулкам, но в сопровождении кого-либо из персонала. — А вы подойдете? — Это как-то неосознанно и само собой вырвалось. Я тут же прижал подбородок к груди и уставился в пол. — Да, вполне подойду. Мирон посмотрел на меня с какой-то теплотой и радостью. Увидев его улыбку, я сам впервые за несколько месяцев улыбнулся.

***

Четыре года назад

«Край — это когда начинаешь искать смертельную дозу того или иного препарата. Когда обдумываешь то, что бы сказал напоследок родителям и друзьям. Что бы люди подумали о моей смерти? «Он был слабым?» или «Зачем?» «Почему он не подумала о других?» Я всегда только о других и думал. Всегда. Каково будет отцу, друзьям? Край — это осознание, что дальше ты уже ничего не видишь. Будущее настолько смутное, будто его и вовсе не будет. Все ожидания и планы станут просто дымом, который навсегда развеет ветер. Хочу на всякий случай написать записку. Я в себе уже вообще не уверен.» Сигарета постепенно тлела меж пальцев. Тусклое облачное небо несло в себе тяжёлые капли дождя, которые на протяжение нескольких часов будут стучать по стеклу. Дома было холодно, темно. Писал я при свете свечи, которая колыхалась от моего дыхания. Кофе нисколько не согревал и остывал в считанные минуты. Я чувствовал себя лучше, когда изливал душу бумаге. Только эффект недолгий. Через пару часов вся боль возвращается. На столе стояло зеркало. В нем отражалось опухшее от слез лицо. Под глазами залегли мешки от бессонных ночей. Мне было противно смотреть на себя. Такой жалкий, слабый, никому не нужный. Одинокий. Мысли о моем бессмысленном существовании пожирали меня ночи напролет. В школу я ходил для галочки. Это нельзя было назвать учебой. Все мои тетради были в клочья разодраны, карандаши поломаны, а учебники спрятаны в дальний угол комнаты. Я не видел дальнейшего смысла в учебе. Как и в жизни в принципе. Мои движения были автоматическими благодаря многолетнему и беспрерывному повторению. Ел минимально, на улице появлялся лишь по пути в школу. От друзей я отгородился толстой и высокой стеной, пробить которую они долгие месяцы не могли, но попытки не бросали. Моя тетя - Марина, которая осталась моим единственным живым родственником, была по специальности педагогом. Такая милая женщина, от которой исходили тепло и свет. Тетя взяла меня жить к себе, так как в собственной квартире мне было больно находиться. Каждый сантиметр был пропитан болезненными воспоминаниями из прошлого. Она всеми силами меня поддерживала после смерти отца. Уход матери я пронес через себя и оставил в прошлом. Но от ухода папы оправится так и не смог.

***

Я просто наслаждался теплым ветром в яблоневом саду. Как же я скучал по свежему воздуху, по мизерному ощущению свободы. Во мне словно что-то проснулось и зажглось после продолжительного времени взаперти. Я сидел около дерева, обхватив руками подтянутые к себе колени. Чистое и яркое небо захватило целиком мое внимание. Я разглядывал каждое облако, каждую пролетающую птичку. За долгое время моей жизни в больнице, этот день был самым лучшим. Его красил еще тот факт, что на скамье около дорожки сидел Мирон Янович. Мое боковое зрение улавливало, что парень иногда поглядывает в мою сторону. Чтобы не поселить в себе раньше времени надежду, я списал все эти взгляды на обычный присмотр за больным. Мне сложно было воспринимать его как врача, ведь тот выглядел совсем молодо. Мой ровесник вряд ли, но года на два старше точно. Я и сам изредка разглядывал его, пока сидел на траве. Я задумался и не сразу заметил, что Мирон оказался около меня. Я перевел на него свой взгляд. — На сегодня достаточно. Почти два часа уже тут сидишь. — Можно еще пару минут? Пожалуйста. Парень открыл рот и хотел что-то сказать, но вместо этого ответил «хорошо» и просто сел рядом на траву. — В детстве я тоже часто сидел под плодовыми деревьями. Мог днями напролет не заходить в дом, ведь и еда, и вода, и книги были при мне. — Я больше любил одиночество. Легче расставаться с местом, когда нет привязанности к людям, — Я не смотрел на него, но чувствовал, что он смотрит на меня. Каждая клеточка моего тела ощущала его взгляд. — Но иногда привязанность дает нам цель, смысл, стимул. Привязанность к определенному человеку делает нас сильнее, мы стараемся себя, свое время отдавать ему, получая что-то взамен. — А если все те люди, к которым ты привязываешься, один за другим тебя покидают, бросают или просто умирают? Что если ты к ним привязан, а они к тебе нет? У каждый медали есть оборотная сторона. Я оказался именно на ней. Он на пару минут задумался, будто собирался с мыслями и анализировал сказанные мною слова. Мирон перебирал пальцами кольцо, которое ранее снял с левой руки. — Я сразу понял по началу нашей беседы, что ты все сказанное не вычитал откуда-то, а прочувствовал на собственной шкуре. Привязанность можно побороть путем переключения внимания, или долгого анализа ситуации. Я ничего не ответил и продолжил смотреть в небо. В это время он изучал мои шрамы на руках, не трогал, но пристально смотрел. Смотрел и на мое лицо, но я делал вид, будто не замечаю. Когда мы вошли в помещение и меня отвели в палату, я набросал маленькое стихотворение в свой дневник. «Взгляд бегает нелепо, Все повторяется день ото дня. Я смотрю в небо, А ты смотришь на меня.» И.И.

***

Восемь лет назад.

Сегодня я сдался. Сегодня принял решение. Мой выбор, мое поражение. Осень. Шестой класс. Снова школа, снова уроки и очередные походы на мероприятия, внеклассные занятия и прогулки с друзьями до дома. Я с огромной радостью ходил вновь в школу не только из-за добавившихся предметов, но и из-за пополнения в нашем классе, ведь к нам пришел новый мальчик. Он был скромный, но общительный. Парень в первый же день завоевал внимание многих мальчиков и девочек. Вокруг него вились самые отбитые особи нашего класса. Именно они и стали в школе его ближайшим окружением. Я сам пору раз разговаривал с парнем, он был очень милый, добрый и, как оказалось, тоже увлекался комиксами. До него я о своем увлечении рассказывал лишь папе, так как боялся, что надо мной будут смеяться. — Что это у тебя? Книжки с картинками для детишек? — Самый рослый и агрессивный представитель задир взял мои комиксы и стал трясти ими над моей головой. — Верни. Это не твое, — Я начал пытаться вернуть свое, но парень не унимался и не отдавал мне их. — А что это? Среди страниц комикса лежала моя записка тому самому мальчику, которую я хотел ему лично отдать, но мой обидчик вытащил ее, прочитал сначала про себя, а потом и всему классу. Я был краснее помидора в самый пик созревания. Не дождавшись звонка, я пулей вылетел из кабинета под насмешки одноклассников. Многие тыкали пальцем и кричали что-то, но обида уже не позволяла разбирать слова, а глаза плохо видели дорогу из-за слез, которые кривыми дорожками стекали по лицу. Домой я пришел как в тумане. Отец не мог меня успокоить, а мать и вовсе ушла из дома. Я не ходил в школу около двух недель. У меня пропадал аппетит, а если ночью удавалось хоть ненадолго уснуть, то это было каким-то чудом. Придя снова в школу, я закрылся в себе, ни с кем не разговаривал, на уроках молчал. Парень, которому я написал записку, несколько раз пытался со мной заговорить, но я не поднимал даже глаз. Просто не мог себя заставить. Странная перемена во мне заставила учителей вызвать на разговор родителей и принять меры. — Он совсем перестал работать, отвечать или писать. Некоторые беспокоятся о нем, мы слышали о инциденте в классе, но не ожидали такого развития событий. Я бы посоветовала сходить с ним к психологу. — Хорошо. Мы с папой через несколько дней пошли на первый прием. Именно в конце беседы у меня случился нервный срыв, из-за которого я еще некоторое время был дома. Когда я вновь пришел в школу, на меня даже не смотрели, а новый мальчик и вовсе перевелся в другую школу. Я начал считать себя странным, что из-за меня все это произошло, что лучше я буду держать все свои слова и эмоции при себе. Так будет лучше. Закончив шестой класс, я временно перевелся на домашнее обучение.