Сепсис

      До Чебоксар мы добрались в рекордно короткие сроки. Но это не имело совершенно никакого значения, потому что сразу после концерта мне позвонила Рита. К тому моменту она успешно приземлилась в Питере и уже побывала на Ваське — разумеется, Славы дома не оказалось. А чего она (и я, в том числе) ожидала? Он был не настолько глуп, а волк — тем более. Пообещав, что сообщит новости сразу, как приедет в деревню, Рита повесила трубку. С тех пор прошло несколько часов, а от нее не было ни слуху, ни духу.       Пейзаж за окном на протяжении четырехсот километров не менялся: монохромная стена вечно зеленых елей, прикрытая жидким инеем, тянулась вдоль узкой щербатой полоски шоссе. На этот раз вел я, ни на мгновение не упуская из виду связь, стягивающую горло. Я пытался воспользоваться некоторой привилегией, понять, что чувствует Карелин, но тщетно — я не знал, как работает проклятье.       — Он же, блять, жив! — в очередной раз повторил Дима, будучи более сведущим в этом вопросе.       — Да, но надолго ли, — я стиснул руль и бросил быстрый взгляд на Ваню, непривычно тихого и сдержанного.       Остановок мы не делали — и Дарио, и Рикка по моему наставлению спали без задних ног до самой гостиницы. Ваня больше не пытался шутить, я знал, что он ужасно беспокоится за Риту, хоть и старается это скрыть. За прошедшие десятилетия ничего не изменилось, он оставался все тем же преданным щенком, которого девчонка променяла на взрослого и статного пса. Заверять его в том, что угрозы для Риты не было, я не пытался — вряд ли бы помогло. Сам же я несколько проникся его озабоченностью — плевать, что мы уничтожили воинственно настроенных дворняг, ведь вера в то, что все остальные волки безоговорочно приняли выбор своего вожака, — была чем-то призрачным, утопическим.       Наши ряды заметно поредели — сначала Слава (которого я, к слову, не видел уже четыре недели), потом Рита, и вот Ванька был готов рвануть следом за ней. Карелин. Вернее сказать — Машнов. Чертов мальчишка, который просто обязан был жить, ставил уже не только меня в крайне хуевое положение. Именно поэтому ни Рита, ни Ваня не примут его. Илья и, пожалуй, Женя сохраняли нейтралитет (возможно, пассивно-агрессивный), а вот Димка точно был не прочь повеселиться.       К обеду Дарио и Эрик ощутили непреодолимую потребность выпить по бутылочке пива, Ваня отправился в рейд по местным барам вместе с ними, перед уходом заявляя, что бухать днем — признак дурного тона. Дима захотел порисовать — с Советской набережной открывался отличный вид на колесо обозрения, залив и Волгу, правда, погода к пленэру совсем не располагала. Саундчек назначили на шесть вечера, а до тех пор я безуспешно вертел молчаливый телефон в руках. Мне казалось, что я прирос к нему, не решаясь набрать Риту самостоятельно. Тишину нарушала привычная деловая болтовня Женьки: она успела созвониться с Мэри, местными организаторами и даже улизнуть на охоту, которую и охотой-то было назвать сложно.       Стемнело быстро — к пяти, тучи висели низко, плотным покрывалом укрывая город. Они казались настолько плотными, отчего не было никакой надежды, что небо просветлеет раньше, чем наступит весна. С тем раскладом, который я имел, до марта, скорее всего, не дожил бы. Мэйли. Я должен был поговорить с Мэй. Возможно, она бы отправила в Вольтерру кого-то из своих, из новеньких, понятия не имеющих о том, что происходило на самом деле. Но подвергать опасности членов Тэйянг она просто так не станет. Пожалуй, лишь в одном случае — если я дам слово, что после свержения Аро она при моей поддержке займет его место. Несмотря на то, что прямо Мэй об этом не говорила, да и в принципе задолжала за Синьхайскую революцию, беспечный тоталитаризм итальянского клана, длившийся тысячу лет, должен был оказаться в хороших руках. И цепкие ручки Мэй подходили для этого лучше всего.       Но прежде, чем я успел набрать номер «Пропаганды», на экране засветился номер Риты.       — Наконец-то! — выдохнул я. — Ты в порядке? Где ты? — затараторил я, уподобляясь Женькиной манере.       — Жив твой мальчишка, — руша интригу, пробубнила Рита. — Дать его?       Я сначала опешил, затем ощутил, как сбивающее с ног спокойствие разлилось по всему телу. Не от осознания того, что парнишка был в порядке — об этом я прекрасно знал, — но от того, что Слава находился в «Леваневе». Я тихо усмехнулся, хохотнул как-то нервно — неужели я… Так сильно переживал за человека? Впервые в своей жизни? Накрутил до предела — теперь ясно, почему это так веселило Диму. Идиотизм заразен, и Ванька купился… Он будет рад, когда узнает, что все в порядке.       — Ну, — недовольно просипел Слава в микро. — Что, жид, жопу тебе всем отрядом подтирали?       — Заткнись, Слава, — незнакомым голосом произнес я. Чего я точно не желал слышать, так это его бессмысленных детских выпадов. — Дерьмовые шутки, — в прямом и переносном, — оставь при себе.       — Чтоб ты знал, со мной все в порядке, — фыркнул мальчишка и шумно вздохнул — он был один. Точно один. Ни Андрей, ни Рита не горели желанием стать свидетелями нашего разговора. — Объяснений не будет. Во-первых, я уже все рассказал Ритуле — до нее доебывайся, а во-вторых… — промямлил он нерешительно и замолчал.       — Ну? — нетерпеливо прошипел я, встречаясь с собственным разъяренным взглядом в зеркале, болтающимся над невысоким комодом. Не то чтобы я хотел узнать все в подробностях, но человеческого отношения заслуживал. Возможно, звучало это лицемерно, потому что сам я человеком не был.       — Скоро узнаешь, — заговорщически прошептал он. — Я расторг контракт с арендодателем, — прокашлявшись, заявил он. — Мужик выставил счет за битое окно, — я виновато улыбнулся — сам себе, так и не признавшись Карелину, что вполне мог предотвратить это маленькое недоразумение.       В этой истории от меня вовсе не было никакого толка, а значит Слава — еще один несчастный, которого я невольно подставил.       — Останешься в деревне? — уточнил я очевидную вещь.       — Завтра станет ясно, — уклончиво пояснил Слава. — Почему ты сам не приехал? — иронично пропел он, маскируя плохо скрываемую обиду.       — Потому что у меня есть обязательства. Тебе о таком неведомо, — я закатил глаза, окончательно расслабляясь. Карелин и правда был в полном порядке, его ленивая язвительная манера речи успокаивала.       — Раввин из тебя хуевый.       — Как из тебя — рэпер, — парировал я, краем уха улавливая, что Славка едва сдерживался, чтобы не засмеяться.       После обмена любезностями он несколько раз переспросил, когда мы вернемся, старательно избегая запретных тем. За последние дни я абсолютно позабыл о том, как сильно хотел его увидеть, почуять въевшийся в кожу запах. Карелину, должно быть, было еще труднее, он не раз признавался в этом — прямо и косвенно, предпочитая, разумеется, второй вариант. Таким уж он был — строптивым и непоследовательным.       — Я подумаю, что можно сделать, — решение нарисовалось само собой, стоило только принять тот факт, что по возвращении я не в силах буду оставаться в стороне. Пока все не уляжется — вопрос со Славиной безопасностью оставался открытым. Даже более важным, нежели его обращение, итальянское иго и сделка с Мэй.       — Ты о чем?       — Скоро узнаешь, — вторя его словам, ответил я. — Я рад, что… — я осекся, будто разговаривал с ним впервые.       — Ага, — гаденько хихикнул Слава. — Я сам тебе позвоню. Завтра. Мне пора. И… просто, блять, запомни, «Вконтакте» работают реально гнойные пидоры, а я — махровая няшка.       Слава засуетился, позвал Риту и передал ей телефон.       — Видишь, ты зря переживал, — как-то неуверенно произнесла она. — У Андрюши все под контролем, — от «Андрюши» я едва ли не поперхнулся.       — Ты с ними останешься? — я поджал губы, зная ответ заранее.       — Да, Мир, — подтвердила Рита. — Подготовка к Ульфхеднару идет полным ходом…       — Ты участвуешь? — удивился я. Безусловно, волки чтили память о предках, их традиции, но в эти подробности я особо не вдавался.       — Стая чествует вожака и новых членов, а я… — замялась Рита.       — Не думаю, что это хорошая идея, — отговорить Риту от участия в чествовании героев ритуальной охоты я не смог бы. Тем более, что я сам отпустил ее.       — Славочка настаивает, чтобы ты присутствовал, — усмехнулась она.       — А он там каким боком? — недоверчиво буркнул я. Или таким образом Андрей все еще подчеркивал, что Карелин — часть волчьей шайки, их маленькая игрушка?       — И не только Славочка, — протянула Рита, тяжело выдыхая.       — Андрей? — за спиной мальчишки, за большей частью его решений, всегда стоит вожак — ушлый зверь, возводящий свое превосходство в абсолют. — Конечно, я приеду, — согласился я, с аппетитом прожевав и проглотив сомнения.       — Я встречу вас в аэропорту, до скорого, Мирон, — мое имя она произнесла, окрашивая каждый звук каким-то легким, неведомым мне чувством вины и горечью, а затем повесила трубку.

***

      Слава не солгал, и к ночи, как только мы ввалились в номер после концерта, Ванька сунул мне под нос телефон, на котором светилось «Объяснение ситуации», канал «SlovoSPB Production», но я разглядывал вовсе не название, а помятого Карелина, упакованного в темный растянутый свитер. Глубоко в душе теплилось, росло избитое и древнее, как мир, зерно: хотелось схватиться за трубку, набрать Славку и проорать «Я ведь говорил!». И я действительно говорил, но может стоило быть более настойчивым, чтобы убедить несносного поганца поступить так как можно скорее, только время и все возможности были упущены. Мной же.       — Красавец, — засиял Дима, вырастая у меня за спиной. — Нет, ты посмотри, ни фонарей под глазами, ни царапинки. Парень явно легко отделался, что думаешь? — тяжелая ладонь легла на плечо, и я встряхнулся, отстраняясь.       — Отделался может и легко, но я бы… — Ваня втянул воздух. — Кое-кто, — неоднозначно кивнул на меня, — места себе не находил, — скрипнул зубами, — и Рите пришлось уехать.       — Именно, — наконец оттаял я и выхватил телефон, щелкая на воспроизведение.       Клянусь Богом, будь Хинтер одним из тех людей, кому хлеб ради зрелищ в рот не клади, то он раздобыл бы ведерко попкорна и пинту пива — так полыхал нетерпением, соскребая по закоулкам кривые шутки, собирая злое словцо по слогам.       «Драсте, друзья! Меня зовут Вячеслав Карелин, и сегодня я хотел бы немного высказаться по поводу той ситуации, которая развернулась вокруг меня в последнее время. Во-первых, я бы хотел сказать, что тридцать первого октября я удалил свою страницу социальной сети «Вконтакте» и с тех пор ни с кем на связь не выходил, поэтому все переписки и телефонные разговоры, которые велись якобы от моего имени, на самом деле велись не мной. В социальную сеть «Вконтакте» в ближайшее время я возвращаться не планирую, так как техподдержка этого сайта проявила абсолютно наплевательское отношение к моей безопасности, к угрозам, поступавшим в мой адрес. И самое важное, что сегодня, в День народного единства, я хотел бы искренне извиниться перед китайцами, армянами и чеченцами за ту неудачную шутку, которую я позволил себе на этом баттле. Я ни в коем случае не хотел оскорбить какие-то нации. У меня есть друзья разных национальностей, я со всеми общаюсь хорошо и с одинаковым уважением. Еще раз — я никого не хотел оскорбить и призываю всех к мирному разрешению этой ситуации».       Этот баттл, армяне и чеченцы, он призывает и он не хотел. С каждым однажды случается нечто подобное — ситуация, которая учит держать язык за зубами и подбирать слова. В моей жизни таких историй было немало, но не все из них вложили в голову это нехитрое знание. Я мог бы пересчитывать уроки по пальцам: одной руки, второй, третьей мать-природа не наградила; ставить зарубки на стене одиночной камеры, в которой осужденный ожидает виселицы или электрического стула… Впрочем, к чему портить казенные стены, если дни сочтены?       Раздался смешок, прямо над ухом, а потом Дима разразился хохотом. Гоготал он так, что стены тряслись и звенели два нетронутых гостевых стакана у подноса с чайником.       — Какой нелепый и искренний, за душу берет, — Димка картинно схватился за бритую голову и пихнул меня в грудь, мол все, закончилась эпопея. Закончилась для него, для меня же все только начиналось.       — Придурок, — вздохнул молчаливый Илья. — Поохотимся?       — Можно бы, — отозвался Ваня — оцепенение, охватившее его, отступило.       — Я с вами, — сглотнув, добавил я, старательно игнорируя веселящегося Диму.       — Идите, парни, я дождусь Женечку, расскажу новости, — подмигнул Хинтер и выпорхнул в окно — ждать будет на улице? Ну и хрен с ним, ни одна его нападка ни сегодня, ни в обозримом будущем не стоила ни гроша в сравнение с тем, что открылось мне, и что я с готовностью принимал: тюремная камера была далеко не одиночная, двухместная.

***

      Из Киева мы вернулись поздним утром двадцать четвертого ноября. Два месяца пролетели слишком быстро — для меня, но не для Славы. С тех пор, как он вернулся в сеть, не было ни дня, который он бы раскрасил презрительно-язвительным комментарием, похабной шуткой или горьким рассказом о тяготах жизни с волками. На самом деле, его пребывание там (по словам Риты) нельзя было считать непосильным бременем, хотя я и понимал, о чем действительно шла речь. Карелин — бунтарь, оказавшийся по случаю невольником. Жуть, правда?       Эрик и Дарио разъехались на такси, а нашу скромную компанию Рита, как и обещала, поджидала на краткосрочном паркинге. Стоило покинуть здание аэропорта, как Дима встрепенулся:       — Какая ностальгия, — усмехнулся он и покосился на Женьку. — Смотри, цыпочка-то водить умеет, — ткнул в сторону «Роллса», поблескивающего в самом дальнем конце парковки. — Я б ей лично ручки поотрывал, если б поцарапал, а, Мир? — Хинтер громко заржал, закидывая дорожную сумку на плечо.       — Оделся бы лучше, — промычал я в ответ, но Дима даже ухом не повел — щеголять в одной футболке в конце ноября, да еще и в центре оживленного «Пулково» — глупая идея. Но и сам Димка не отличался светлым умом.       — Наконец-то! — Ваня картинно потянулся. — Я даже немного соскучился. В основном по девочкам, — в подтверждение своим словам повел носом, выискивая невысокую брюнетку средних лет, закутанную в шерстяное пальто.       Холода я не чувствовал, а вот ребенок, с веселым хохотом прыгающий по подмерзшим лужам и хрустя ледяными корочками, подтверждал медленное, но неотвратимое наступление зимы. Небо опустилось совсем низко, и взлетающие самолеты один за одним с воем врезались в толщу облаков. Утренние сумерки нехотя отступали, и казалось, что на пятки им наступала ночная тьма, несогласная с временной капитуляцией. Треск, писклявый детский смех, раздраженный голос матери, и ребенка едва ли не насильно заталкивают на заднее сидение такси, в объятия ремней детского кресла безопасности.       — Мы с Ильюхой сегодня идем кошмарить аборигенов. Димас, ты с нами? — продолжил Евстигнеев, голодным взглядом бегая по вечно оживленной парковке.       — Ага, — тут же согласился Дима. — Мирош, что скажешь? — растянул губы в злорадной ухмылке.       — М-м, Ритуля попросила помочь с вещами, — я мотнул головой навзничь, мол, в другой раз, но Димка только иронично вздохнул. Так себе отговорка. Но доля правды в ней все же присутствовала.       — Ну да, как же, — фыркнул Ваня и поморщился. — Так она все-таки переезжает? — я кивнул. — Охуенно, а женишок на что? — зло прошипел Ваня, резко меняясь в лице, — от предвкушения охоты в родных краях не осталось и следа. — Не понимаю, нахрена ты отпустил ее.       — Знаешь, — ровно произнес я. — Моего мнения она не стала бы спрашивать в любом случае.       — Хуевый из тебя лидер, Яныч, — цокнул Дима.       — В некоторых вопросах — полный профан, — подал голос Илья, сочувственно улыбаясь.       — Закройте пасти, — рыкнул я, строя недовольную мину и рывком открывая ни в чем не повинный багажник. Машину тряхнуло, и Дима возмущенно охнул:       — Блять! В руках держи себя, крошка же совсем новая, — он демонстративно погладил блестящую крышу.       — Будешь паинькой — впишу в страховку, — подмигнул я ему. — Как дела, Рит? Давно ждешь? — девушка выскочила из-за руля в одной тонкой водолазке и метнулась к Женьке:       — Я тебе не завидую, — она драматично всхлипнула, обнимая Жеку за плечи.       — О, брось, — Дима закатил глаза, облокачиваясь на тачку. — Drama queen.       — Все хорошо, Рит, — Женька примирительно улыбнулась.       — Десять минут назад приехала, — наконец заметив меня, ответила Рита. — Андрей ждет нас к вечеру.       — Все ясно, мужики, — констатировал Хинтер. — Папочка переметнулся. Чмокни Славяна за меня. Не прибей паренька раньше времени, потенциала как у андеграундного рэпера у него больше, чем у тебя.       В горле защекотало — совет был вполне себе весомый, ведь мы не виделись со Славкой полтора месяца — выносить его присутствие будет непросто.       Ключи звякнули в руках у Риты, просвистели в воздухе и могли бы угодить в лобовое стекло позади стоящей машины, если б я не приложил усилий (самую малость) к их поимке.       — Едете? — я скептически глянул на парней, не торопящихся занимать места в «Роллсе».       — Это вряд ли, — Ваня облизнулся, сбрасывая рюкзак в багажник.       — Не задерживайся, Мир, — кивнул Илья красноречиво. Да, оседать в «Леваневе» я вовсе не планировал, и вскоре предстоял непростой разговор с Ильюхой. К тому же, Мэй обещала навестить нас в декабре — мы были все ближе к решению основной проблемы. Я усмехнулся — когда-то мне казалось, что кровь Карелина — единственное, что меня заботит. Со временем ничего не поменялось, скорее обросло некоторыми условностями.       — Погнали, девочкам надо посекретничать, — прыснул Дима, перемахнул через ограждение и умчался прочь — через взлетную полосу и Нагорный канал, скрываясь в жидком подлеске.       — Передавай Гною привет, — хохотнул Ванька и полетел следом.       — Я тебе завтра позвоню по поводу… — Ильюха замялся, нервно потеребил бороду и шагнул прочь от машины.       — Понял, иди уже, — махнул я ему и захлопнул багажник. Ветерок лизнул лицо, и я понял, что мы остались одни.       — У мальчишки башню рвет, — тут же заявила Рита, отбрасывая волосы назад и открывая заднюю дверцу. — Ждет не дождется, — она недвусмысленно вскинула брови и перевела взгляд на притихшую Женьку. — Ты чего, Жень?       — Мэри приглашает на Рождество…       — В Лондон? — Жека закусила губу и кивнула.       — Если хочешь, — я только плечами пожал. Кажется, и Дима, и Илья были правы — субординация любому была до пизды, что меня совсем не расстраивало. Беспокоило одно — безопасность, ведь ехать в Европу, когда Аро поставил следующей целью — нас, было небезопасно.

***

      Мы гнали по шоссе, пока свинцово-серый день занимался на востоке, старательно избегая города, крадучись пробираясь по окраинам. Дороги в пригороде были забиты, авто утрамбовывались в длинные, намертво стоящие пробки, несмотря на то, что часы показывали начало одиннадцатого. Мы съехали с ЗСД в районе Старой деревни и помчались через Лахту на северо-запад. Приморское шоссе, узкое и обычно более шумное, пустовало. Косой ветер пробивался через плотную стену елей — мрачных и безжизненных. Питер, а вместе с ним и все вокруг, засыпал, готовился к зимовке. Призрачная холодная дымка окутывала нас со всех сторон — крепкие объятия зимы чем-то напоминали капкан. Капкан вот-вот захлопнется, а вместе с ним погаснет свет, и этот маленький кусочек северной земли уснет на четыре месяца. Очнется голодный и сырой к началу апреля — промозглого, но солнечного, быстро сменяющегося майскими грозами и белыми ночами.       Там, где дорога бежала вдоль кромки воды, проглядывались прибитые к берегу кособокие льдины. Залив мелкими волнами невозмутимо подтачивал гранитные валуны и подмывал коричневатый тусклый песок. До Молодежного мы добрались быстро, и все это время я гадал, почему Слава до сих пор не разбомбил мой телефон потоком ироничных сообщений, голосовых и звонков.       — Удивительно, — словно прочитав мои мысли, Рита подалась вперед. — Зайчик, наверное, места себе не находит, — в зеркале заднего вида я поймал ее заговорщическую ухмылку. — Жень, не заскучаешь одна?       — Нисколько, — фыркнула она. — Ребята наворотили с мерчем, буду разбираться. В понедельник улечу в Лондон, — она ослепительно улыбнулась. — После твоего отъезда Мир сложил обязанности временного менеджера Оксимирона, слишком уж он за мальчика переживал, — Женька покачала головой, цокнула, но по-доброму, без издевки.       — Ага, мальчик этот всю плешь проел. А видео какое записал! Театр Акимова по нему плачет, — Рита похлопала меня по плечу и откинулась на спинку кресла.       Не каждый способен принести извинения, а уж публично… Слава точно был не тем человеком, которому это бы легко далось. В телефонных разговорах он старательно избегал этой темы, отшучивался и в принципе пресекал любые мои попытки обсудить произошедшее. Строил из себя коршуна медийного пространства, на деле оставаясь испуганным потрепанным воробьем.       — Что насчет… праздника? — с трудом выдавил я и повернулся, встречаясь с весело поблескивающими глазами Риты. — Марк был против присутствия вампиров на волчьей земле — с ним покончено, а остальные? Приняли тебя в стаю? — я осекся. Женька совсем сникла, нахмурилась, разочарованно выдохнула.       — Помолчи, Мирон! — возмутилась Женя. — С каких пор ты стал таким токсичным?       — А с тех, Жень, как снюхался с Гнойным, — процедила Рита. — Но речь не об этом. Ты же знаешь, почему они позволяют жить с ними.       — Разумеется, — я стиснул руль. Оборотни и без того плодились, как кролики, а в присутствии Риты численность их стаи возрастет раза в два и очень быстро. С одной стороны, это уравнивало наши шансы против Вольтури, а с другой — что помешает им истребить нас?       — Закроем тему, — настойчиво потребовала Женька, и от звенящей стали ее голоса я вздрогнул.       — У меня уже все собрано к отъезду, — перевела тему Рита, пока я петлял по знакомой дороге. — А ты, Мир?       — Я — что? — как ни в чем не бывало уточнил я.       — Решил, что будешь с мальчишкой делать? — спиной чувствовал, как две пары хищных глаз прожигали меня насквозь. Может, я переоценил Женьку, и она больше «против», чем «за» в вопросе обращения Славы?       — Присмотрю за ним по возможности, — уклончиво ответил я. А что оставалось? Не поддаваться же на бабьи провокации?       — Не забывай, кто он, Мир, — вздохнула Рита, более-менее удовлетворенная моим ответом.       — И не забывай, кто ты, — подхватила Женя ее наставление.

***

      Вещей у Риты было немного: пара сумок с одеждой, сумка с фотоаппаратом и комплектом студийного света (игрушечно-любительского). У меня: телефон, подсы и тонна нетерпения с примесью дурного предчувствия. К полудню мы были полностью готовы; до границы рукой подать, а вот пересечь границу… Проблема была вовсе не в документах и душном общении с пограничниками, а в очереди авто, желающих проскользнуть в «Суоми» — пожалуй, Брусничное — было самым загруженным из всех возможных вариантов. Погода нам благоволила, и густая взвесь облаков надежно укрывала седые сосновые леса Ленобласти. Я шустро просчитывал часы, которые отделяли меня от Славки. Вообще, думал я не столько о нем, сколько у вкусе его крови на языке. Ну, а раз уж в комплекте с ней шел и парнишка…       — Когда последний раз ты ездил к ним на машине? — усмехнулась Рита, устраиваясь в глубоком кожаном кресле.       — Никогда?       — В том-то и дело! — всплеснула руками Рита, видимо, намекая на мою несостоятельность как географа, картографа и водителя в принципе.       — Считай, это возрождение «Поезда Дружбы» девяносто первого года. Вместо поезда — «Роллс», а вместо школьников — мы, — фыркнул я, плавно направляя тачку по извивающимся петлям асфальта.       — Да, только добираться до деревни окольными путями и официальными маршрутами — разные вещи, — скептически заявила Рита, я загонял автомобиль на Молодежное шоссе.       — Я думаю, к вечеру мы точно будем на месте. Псина встретит?       — Конечно, — кивнув, Рита выудила из сумочки телефон. — Вместе с пацаненком, — она хитро прищурилась, мельком просматривая уведомления. — А ночью состоится обряд посвящения. Будь Слава волком — вряд ли бы ты вообще обратил на него внимание, — вдруг выдала Рита, но на этом ее нескладный монолог не закончился. — Андрей подвергает себя большой опасности, позволяя Славику жить в деревне. Я понимаю, что выбора особого не было. Но и дело не только в пареньке, во мне тоже, — Рита поджала губы, прислоняясь лбом к стеклу пассажирской дверцы.       — Ты же говорила, что печать — закон, выходит, это не так? — я, прищурившись, покосился на нее, но ответа не дождался.       Впереди мчался здоровенный грузовик; гора песка, прикрытая лохматым брезентом, сеяла в лобовое стекло. Асфальт, несмотря на легкие заморозки, был сырым и грязным, и с большой вероятностью от моей тачки к концу поездки ничего не останется: ни «вампирского» лоска, ни блеска. Солнце лишь изредка показывалось в хрупкие прорехи завесы облаков, озаряя призрачным лучом верхушки темных облезлых елей. Лиственные деревья давно облетели, худые скелеты стволов подчеркивали гнетущую унылость позднеосенней трассы.       Перемахнув через Выборг, оставляя бледные полупустые улочки позади, мы рванули вперед по Брусничному шоссе — до границы оставалось каких-то полчаса. В самом Брусничном мы провели сорок минут, а вот в Нуйямаантие — в два раза больше. Начинало смеркаться, а путь предстоял не близкий — почти пять сотен километров — и мы окажемся на другом конце маленькой северной страны. Если бы не Слава, то я ни за что не согласился бы тащиться в финскую глушь на колесах.       Мы помчались на запад, через Лаппеенранту, хитросплетение подмерзающих речушек и озер. Темнело довольно быстро, освещения на мелких пригородных дорогах не было, не то чтобы оно как-то повлияло на мое мироощущение, но несколько скрасило бы гнетущую обстановку. Рита молчала, погруженная в размышления. Лишь изредка провожала взглядом редкие встречные машины, и свет их фар как-то зловеще отражался в ее алых глазах, оттеняя кровавую радужку ржавчиной.       В небольшом поселке Ниеменкюля дорога резко уходила на север, а пейзаж становился все более знакомым. Даже Рита оживилась, оглядываясь по сторонам. Я сбавил скорость и приоткрыл окно — в ноздри ударил тонкий, приглушенный легким морозом запах воды. Мы действительно были близко — именно на берегу Леваламмен Алиса повстречала девчонку-оборотня, и кисловатый, душный запах тины я забуду не скоро. С тех пор многое изменилось — по крайней мере, Андрей не был настроен слишком уж воинственно по отношению к клану и особенно ко мне. Рита была не в счет.       — Машину оставим где-нибудь на берегу, — Рита подалась вперед, всматриваясь в рябое полотно леса.       — Где-нибудь? — усмехнулся я, направляя «Роллс» по глухой дороге. Через пятнадцать минут узкая проселочная дорожка расширилась до размеров небольшой парковочной площадки и оборвалась.       — Андрей сам нас найдет.       Я потянул носом, но знакомых запахов не ощутил. Возможно потому, что мы стояли с подветренной стороны. Гнетущая тишина била по ушам, лес давно накрыла темнота, а с востока тянулась ночная чернь. Даже несмотря на то, что в сумерках я видел иначе, — мир вокруг становился четче, а цвета — сочнее, — накатывающий единым фронтом мрак не сулил ничего хорошего.       Этот маленький островок земли был почти не тронут рукой человека: тонкий пласт снега отливал синевой, широкие лапы молодых елей елозили по снежной корке, и сквозь этот шорох я не сразу подметил легкую волчью поступь. Оборотнем пахнуло гораздо позже, когда Андрей показался в паре сотен метров от нас. Он лениво петлял между деревьев, неспешно переставляя обросшие длинной шерстью лапы. Мех колыхался на ветру, болтался на поджаром брюхе, путаясь между длинных ног — казалось, что вожак здорово прибавил в размерах, но то, скорее, был обман зрения, или же Андрей просто красовался, пытаясь выглядеть еще более внушительно.       Рита сорвалась с места, в мгновение сокращая расстояние между ней и волком. Она обхватила руками мощную шею, хотя сама едва ли доставала макушкой до покатой холки. Андрей тихо рыкнул, склоняя огромную голову и весело фырча. Я невольно опустил глаза — Слава вряд ли бросится в мои объятия, а уж я в его точно не спешил… Ложь, конечно, маленькая и скудная.       — И где «пацаненок»? — протянул я, складывая руки на груди. Андрей только уклончиво тряхнул головой.       — Как бы он сюда… — Рита не договорила, встречаясь с моим довольно жестким взглядом.       — Да хотя бы верхом! — я махнул рукой на зверя, закатил глаза и шагнул к багажнику.       Оборотень с шумом выдохнул, отряхнулся, расплескивая волчью вонь и подступая ближе. От зверя веяло жаром и мускусом — Славу я не чуял совсем.       — Знаешь, ты могла бы купить все это здесь, — я выгрузил из багажника немногочисленные вещи и поставил тачку на сигнализацию.       — Все равно тебе было по пути, — обворожительно улыбнувшись, Рита подхватила сумки с фотоаппаратурой.       — Ваня сказал, что он ни под каким предлогом не сунется сюда, даже чтобы поснимать, — Андрей невольно оскалился, делая шаг в мою сторону. — Заткнись, пес, — рявкнул я, не слишком-то задумываясь о возможных последствиях, но не станет же Андрей рвать меня на части при Рите? К тому же, если он и дал слабину, то все равно оставался хозяином ситуации и этого леса. Бежать было некуда.       — Идем, Мир, церемония назначена на полночь, еще успеешь… с мальчишкой поговорить, — она сглотнула, кивнула Андрею, и тот скрылся за деревьями. Рита скользнула следом, а мне ничего и не оставалось, кроме как последовать за ними.

***

      Вскоре мы оказались на границе поселения — деревня мерцала, как светлячок, скрытая густыми зарослями; хаотично установленные уличные фонари прорезали тьму желтым светом. Небо над деревушкой оттеняло лиловым, а подступающие со всех сторон пурпурные облака стремительно сгущались, подпитываемые витиеватыми лентами дыма, тянущимися из кирпичных печных труб. В этот раз Андрей вел нас совсем другим маршрутом — мы были совсем недалеко от его дома. Народ на улочках суетился, но не все игнорировали появление двух вампиров — некоторые шарахались, другие предостерегающе рычали. На стенах горели вставленные в металлические кольца факелы. Острые языки пламени лизали закопченную штукатурку. Под факелами выстроились оружейный подставки — у некоторых они пустовали, у других демонстрировали бережно заточенные и отполированные мечи и топоры. И лишь у пары домов я приметил растянутые на оружейных стойках волчьи шкуры — потускневшие и поредевшие от времени.       — Андрей рассказывал, — проследив за мной, сказала Рита, и волк тут же обернулся, смиряя нас недовольным взглядом, — пусть и звучит это странно, если во время ритуальной охоты новичок убивает волка — сам Фенрир благословляет его на долгую жизнь. Это сложно объяснить, но убивая своего сородича, они укрепляют связь с богом.       — Кровожадные твари, — пробубнил я, отводя взгляд от еще одной ветхой шкуры.       — Вовсе нет, — уклончиво ответила Рита. — Мы же убиваем людей, хотя сами когда-то были одними из них.       — А что потом? — поинтересовался я. — После убийства? — Андрей повел ушами, но наш разговор не прервал.       — Узнаешь, — усмехнулась Рита, тряхнув волосами. — Все не так просто.       У вампиров не было религии, не было обычаев и ритуалов — только голод и железный, порой жестокий закон. Но я понимал, что волчья связь с предками была гораздо сильнее нашей.       За следующим поворотом показался дом Андрея, а запах Славы, пропитавший все вокруг, едва ли не сбил меня с ног. Я остановился, принюхиваясь, вдыхая все глубже в попытке охладить полыхающее горло, но ледяной воздух парадоксально обжигал. Почувствовав на своем плече маленькую ладошку Риты, я рыкнул и отступил назад.       — Прости, — тут же спохватился я, быстро моргая и приводя мысли в порядок.       — Ты в норме? — и Рита, и Андрей таращились на меня, припечатывая к месту. Волчара напрягся, переминаясь с лапы на лапу, хвост у него беспокойно метался, поднимая пыль.       — Разумеется, — кивнул я, мысленно прощупывая почву, — Карелин был в доме. Я прислушался — он разговаривал, кажется, с Армасом. Хохотал над какой-то историей.       Армас, почуяв и заслышав нас, умолк, две пары ног затопали к выходу, и парни появились на пороге. Армас — в одной только футболке — шагнул вперед, следом показался Славка — взъерошенный, в накинутой на плечи куртке.       — О, жидок! — крикнул он и махнул рукой, потом переменился в лице и замолк. Решил, что его приветствие выглядело слишком охотным? Очень правдоподобно, учитывая, как на самом деле Слава относился и ко мне, и к проклятью. Он неохотно улыбнулся, устремляя взгляд на Андрея: «Арми как раз за тобой», — мотнул головой на прихвостня. Армас на появление вожака внимания не обратил, с куда большим интересом разглядывая то меня, то мальчишку.       — Клянусь, Славян, однажды упырь тебя сожрет, — хихикнув, он спустился по ступеням и направился к Андрею. — Почти все готово, начнем, как и планировали, в двенадцать. Идем, малышня уже ждет тебя. А ты, Слав, присмотри за кровососами, — он обернулся, подмигнул Карелину и поспешил за волком, не удостоившим нас и взгляда.       — Мир? — Рита потянула меня за рукав. — Лучше нам…       — Ага, — я оглянулся по сторонам — несколько зевак собрались чуть поодаль, тихо перешептываясь. На лицах у них было написано — лучше бы нам забраться в склеп, из которого мы вылезли, и более на глаза не показываться. В какой-то мере я был с ними солидарен.       Слава молча пропустил нас внутрь, нерешительно зашел следом, скинул куртку и затворил дверь. Я последовал его примеру — повесил куртку на крючок по соседству. В обстановке за три месяца практически ничего не поменялось, хотя я сразу подметил, что в доме жил теперь не только холостяк-одиночка: в прихожей валялись Славкины огромные ботинки и аккуратно стояли женские сапоги; в гостиной тарахтел ноутбук Риты, а на табуретке у дивана стояла недопитая бутылка пива.       — Ритуль, я скучал, — заговорщически шепнул ей на ухо Слава, и Рита отшатнулась.       — Ей богу, мальчик, мое терпение на пределе, — произнесла она это скорее устало, нежели угрожающе. — Все, Мирон, в целости и сохранности, с ног до головы, пиздюк твой, а мне надо с приютскими поговорить, — Рита шмыгнула в гостиную и прилипла к экрану ноута, отрезая мне все пути к отступлению. Столько вопросов вертелось на языке, но я не знал, с чего начать. Слава заслуживал взбучки, которую я организовать-то толком не мог!       — М-м, идем, — Карелин развернулся к лестнице и поманил меня за собой. — Злюка ты, Ритуль, — сложив руки рупором (будто она не услышала бы), прогудел он и взбежал по ступеням.       На втором этаже было всего две комнаты: спальня Андрея и гостевая, которую облюбовал Слава. Он приглашающим жестом открыл мне путь в свою маленькую (временную, к счастью, — на это я очень рассчитывал) обитель. Кровать была расправлена, в кресле у окна — куча барахла, старенький ноут шумел на прикроватной тумбе, а начатая пачка сигарет и зажигалка расположились прямо на клавиатуре со стертыми буквами.       — Андрюха предупредил, чтобы никакой пидорской хуйни в стенах его дома не было, — весело пропел Слава, ожидая моей реакции, а я только и делал, что пялился на него: на растрепанные каштановые волосы, отросшие с нашей последней встречи, темную щетину, выступившую на подбородке, и синяки под глазами.       — Значит, не будет, — задумчиво ответил я.       — Серьезно? — удивился Слава, подхватил сигареты, щелкнул зажигалкой и, подвинув вещи, умостился в кресле, закидывая ногу на ногу. Сердце у него заходилось, а шея покрылась красными пятнами — волновался он определенно больше, чем хотел показать.       — Именно, потому что, блять, сначала ты объяснишь, какого хуя ты все это устроил, — возвращаясь к реальности, не своим голосом гаркнул я. Славка вздрогнул и поперхнулся дымом. Он лихорадочно соображал, отбивая тревожный ритм носком тапка.       Я шагнул вперед — плевать, если Рита слушала (а она точно слушала) — и склонился к Славе, заглядывая в его блестящие тревожные глаза. Пахло от него умопомрачительно, но я старался не терять головы, цепляясь за все то человеческое, что было во мне.       — Какого хуя, Мирон? Мы уже обсуждали! Я сам давно болт положил, — он неприязненно поморщился, пуская струйку дыма прямо мне в лицо. — Вопросец улажен и отполирован, как твоя лысая пустая башка, — глубоко затянулся и отвернулся.       Обсуждать — конечно, обсуждали, но не в нужном мне ключе. А сейчас я все больше склонялся к тому, что Слава мне откажет. Из-за давности проблемы, гордости и непоколебимой уверенности в себе. Он как раз был из тех, кто всегда добивается своего (и не важно, какими путями). Но в этот раз твердо решил — просто так не поддамся, ведь это было не только в моих, но и в Славкиных интересах.       — Почему Замай решил посвятить тебя в Ульфхеднар? Это же… их древняя традиция, их сокровище, а сокровищами делиться не принято, — перевел тему я. Может, когда мы действительно будем наедине (Славка же не глупый был), то мальчишка станет самим собой. Я надеялся, хотел верить, что именно со мной он мог себе это позволить.       — Это шоу для тебя, я же говорил, — хмыкнул Слава, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — Все из-за, как их там, Вольтури, — я невольно вскинул брови. Мы с Мэй еще не пришли к консенсусу, но неужели волк действительно хотел внести свою лепту?       — И он доносит эту информацию через тебя.       — Думает, ты так лучше усваиваешь, — Славка улыбнулся, затушил бычок и закинул руки за голову, вытягиваясь в кресле. Но улыбка быстро сменилась тоской. Казалось, что вот-вот над ним соберутся тучи и хлынет дождь, смывая тень с лица. — Я… — начал Карелин, но тут же захлопнул рот.       — Я знаю, — кивнул я, присаживаясь на угол кровати. Слава поджал губы, а на лбу у него было написано «нихуя ты не знаешь, нихуяшеньки» — он оставался тем парнишкой, которого я едва не прикончил.       Слава глубоко вдохнул, а потом, также тяжело выдохнув, посмотрел прямо на меня. Я был в замешательстве — он будто постарел лет на десять, при этом пытался не терять хватки, молодился.       — Ты плохо выглядишь, — вкрадчиво подметил я.       — Неужели? — взорвался Слава, подскакивая на месте. — А знаешь почему? — он рванул к ноуту и набрал пароль, тут же поворачивая экран ко мне. — Догадываешься, что это? — он быстро прокрутил пару вордовских страниц, тут же сворачивая программу — прочитать я и правда ничего не успел, так стремительно он скрыл все, чем пару секунд назад пытался меня упрекнуть. Но догадаться и правда было не сложно. — Это разъеб, Яныч, — он ткнул в меня указательным пальцем — возражать было бессмысленно, — у тебя не будет ни единого шанса, потому что это настолько же охуенно, насколько…       — Ну? — прервал я его, пряча улыбку. Снова я ошибался. Конечно мальчишка не постарел, да и характер его вряд ли потерпел какие-то значительные изменения. Даже несмотря на преследование и угрозы.       — Помяни мое слово, жидок, ты проебешь, — поставил точку он, возвращая ноут на прежнее место.       — Пф, — фыркнул я. — Уверен, мои фэны не станут искать тебя по питерским притонам и бить окна, — Слава сглотнул — кадык царапнул горло, дернул плечами и зло ухмыльнулся:       — Если толпы ботов — фэны, то я — убежденный деист.       — Где твой кошак? — я следил за каждым движением Славки, за каждым его вздохом. Плечи у Карелина тяжело вздымались, а коленки подрагивали, но он все еще игнорировал подступающую бурю.       — А, Фил у Вани Светло, я… заберу его, как только вернусь в Питер, — растерянно отозвался Слава, запуская пятерню в волосы.       Слава постучал пальцем по губе, сдул челку, одернул красно-черный полосатый свитер и перевел взгляд на меня. Будучи честным перед самим собой: в тот момент мне хотелось не столько его крови, сколько умения читать мысли, воровато проникать в чужое сознание и ворошить самые сокровенные тайны. Я практически научился считывать Карелина по выражению его мальчишеского лица. Тем не менее он оставался паразитом, хорошо приспособленным к меняющимся условиям среды, эволюционирующим слишком быстро. Я же не изменюсь никогда — ни физически, ни нравственно. Натура Славы — горячая и темпераментная — была его преимуществом и моим наказанием.       — Честно говоря, я удивлен. Нет, я в ахуе! — Карелин драматично всплеснул руками и шагнул ко мне — комната была маленькая, и высоченный широкоплечий Слава выбивался из этой миниатюры.       — От чего же? — я устроился полубоком, подпирая голову. Локоть утопал в жестком на первый взгляд матрасе.       — Ведешь себя как ебаный джентльмен. А в Хабаре, сука, носатый карлик, типа horny-пиздюк из Форт Боярд, — прогнусавив последние слова, Карелин встал надо мной, упирая руки в бока.       — И? Не забывай, малыш, никакой пидросни, — напомнил я с расчетом на то, что Слава не станет игнорировать приторно-ласковое прозвище.       — Поза заправского развратника говорит сама за себя, — он подался чуть вперед. Из-под нелепого полосатого свитера тянуло теплом и металлом. Шрам на запястье был прикрыт рукавом, но я знал, что он останется там надолго.       Ответить я ничего не успел: Славка неуклюже вскочил на кровать, доставая макушкой до низкого потолка. Вытянуться в полный рост у него не получилось, но в ловкости и грации он и так был не силен. Покачнувшись, он перешагнул через мою, действительно гномью по сравнению с его, фигуру, и опустился на колени, а когда я неуверенно перевернулся на спину, Слава шустро, путаясь в собственных конечностях, устроился на моих бедрах.       — Что ты задумал? — подозрительно буркнул я, понимая, что кувыркаться в доме вожака стаи — не самая лучшая затея. Крайне хуевая. Но чем ближе был Слава, чем распущеннее он действовал, тем сложнее мне было контролировать голод. Я порывисто подался вперед, едва не скидывая его с себя. В нос ударило жаром, обжигая горло. Сознание подбрасывало чрезмерно реалистичные обонятельные галлюцинации, и я легко поверил в запах пепла и гари, поднимающийся откуда-то изнутри.       — Полегче, жидло, — лицо у Славы залилось красной, он стушевался, стараясь не смотреть в мои бешеные, чернеющие глаза. На лбу у него выступили капельки пота, и Карелин, чуть отстраняясь, смахнул их тыльной стороной ладони. — Если у меня встанет — твои проблемы, — он нервно усмехнулся, а я не слушал, судорожно втягивая воздух, утыкаясь носом в разгоряченную шею, слушая, как под влажной кожей шумит кровь.       — Встанет-то у тебя, не вижу никакой связи, — парировал я, поддаваясь порыву и пробегаясь холодным языком по выступившим венам.       Славка напрягся, сжался в комок, даже дышать перестал. Но я знал, что он боялся меня гораздо меньше, чем хотел продолжения.       — Я много думал об этом, — прошелестел Слава, все же отстраняя меня.       — О чем? — глупый вопрос, но услышать признание из уст Славы было бы куда приятнее.       — Я извинился, Андрюха смирился со всей этой поеботой, с парой оговорок, но смирился, и что теперь? Долго и счастливо, нахуй? — Слава скорчил рожицу, прижимая меня теплыми ладонями к кровати.       — Долго — вряд ли, — честно ответил я. — Счастливо или нет — зависит больше от тебя, — я слабо улыбнулся.       — Не бьется, — констатировал мальчишка, проигнорировав мой лепет, чем-то напоминающий белый шум. Он сосредоточил взгляд на своих руках. — Совсем? — я кивнул. — Я как-то внимания не обратил, сори, — Слава закатал глаза, поерзал, отползая чуть назад, а затем буквально лег на меня, прижимаясь ухом к груди. Его взлохмаченные волосы щекотали подбородок.       Карелин затих, прислушиваясь, да и я затаился, будто окаменел, давая ему возможность в полной мере осознать, пожалуй, самую парадоксальную истину — я был мертв настолько, насколько это вообще возможно. Его тепло окутывало меня влажным, будто пульсирующим коконом — сердцебиение Славы отдавалось вибрацией на уровне живота. Я слышал, как он стискивает пальцами сбитую простыню и скомканное одеяло, ерзает, устраиваясь удобнее, дрожит от прохлады, просачивающейся сквозь вязь свитера. Слава слушал долго, несколько минут, должно быть, надеясь уловить хоть что-то, самый слабый и неуверенный удар. Разочаровавшись, он приподнялся, снова усаживаясь на колени.       — Есть хоть малейшее объяснение этому? — он скептически поджал губы.       — Никакого, — я мотнул головой. — Может, слезешь с меня? — я криво улыбнулся, не желая признавать свое поражение — быстрее встанет у меня, чем у пиздюка.       Поймав ход моих мыслей, Славка скорчил рожицу, ловчее управляясь со своей тушкой, перебрался в изголовье кровати и уселся, вытягивая ноги-спицы.       — Я пытался выпытать у Ритули, но она миролюбиво отослала меня нахуй, — переменил тему Слава, будто сметая всю интимность обстановки облезлым веником. Я, не затягивая, в миг устроился чуть поодаль. Да, держать дистанцию становилось все труднее. — Как ты с ней познакомился?       Эту историю я исправно хранил в самом дальнем, припорошенном пылью и истерзанном временем ящике — глубже, старательнее укрыты были лишь воспоминания о смерти Яна. Забрасывать удочку в омут памяти и вытягивать на сушу одну из пожелтевших страниц своего существования я не хотел, я сопротивлялся — Слава лез в душу слишком глубоко. Прозаичным было то, что душой я не обладал. Мальчишка будто заводил одну из старинных игрушек, со скрежетом проворачивал серебряный ключик, и вот кукла начинала танцевать, моргая неживыми, стеклянными глазами. А я будто был и рад плясать под его, кукловода, дудку, лишь бы стать чуточку ближе и никогда не отпускать.

***

      Это случилось задолго до того, как к нам присоединился Ванька, задолго до появления Элис, что до Славы — казалось, прошла целая вечность.       С Ильей мы жили в Кенигсберге: тихо, не привлекая к себе лишнего внимания, подумывая о том, чтобы вернуться в Египет, уладить все прежние разногласия и присоединиться к Амону. С тех самых пор, как мы воевали против него, прошло немногим-немалым шесть сотен лет — солидный срок даже для вампира. Одиночество угнетало: то стайное, животное, человеческое, оставшееся и во мне, и в Мамае требовало общины, семьи, с которой можно было бы разделить нелегкое бремя вечности. Но, как бы там ни было, и для меня, и для Ильи Ближний Восток был пройденной страницей — всю свою жизнь мы прожили в Европе и давно позабыли о корнях.       Оттого в тысяча шестьсот девяносто седьмом мы впервые отправились в путешествие по подрастающей, зацветающей России. Прежде мы редко бывали в этих диких краях, а если быть честным — лишь однажды, во время Польской интервенции. В любом случае, после Великого посольства Петра слухи расползлись, как паучья сеть, и мы поехали, даже несмотря на то, что знали о Руси и России прежде (чуть раньше, в пятидесятых, я еще у Адама Олеария читал в «Новом дополненном описании путешествия в Московию и Персию» о деревянной Москве, разбитых улицах и проститутках, торгующих телом на Красной площади).       Слухи в какой-то мере оказались правдой: Россия окунула нас в сырую, промозглую реальность, пропитывая духом бездорожья и хищных ледяных лесов. Лишь в тысяча девятьсот восемьдесят девятом Задорнов наградил Россию «дураками и дорогами», но уже тогда дураков хватало: свиноподобных дворян, хлопочущих о доходе, льстивых и лживых придворных, даром что умеющих связно излагать крестьян. Однажды я спросил у долговязого паренька, деревенского извозчика: «Умеешь читать?», «Господь с тобой, не умею». Просвещение несет за собой последствия, часто необратимые: равные права, глубокую нравственность и мораль. «Немытая Россия» тогда, конечно, была не готова.       Крестьянин на Руси пашет землю, а дворянин несет воинскую службу, отдает жизнь за «Веру, Царя и Отечество». Мы приняли российское подданство, и я оказался на войне в чине поручика Преображенского полка, а с Александром Даниловичем Меньшиковым, чья роль в истории Риты бесспорна, я имел честь познакомиться в тысяча семьсот втором при взятии Нотебурга. И вот в семьсот третьем был заложен Петербург, Меньшикову пожаловали чин генерал-губернатора, а позже и подполковника Преображенского полка. Царствующий Петр же сгонял богатую знать к берегам Невы — отстраивать будущую столицу, и семья Риты, в числе прочих крепостных графа Меньшикова, осела на окраинах юного города. Что до Маргариты Алексеевны, тезки Царя по батюшке, дочери графского псаря, то встретил я ее несколько позже.       Война со шведами длилась ни большим, ни меньшим двадцать один год, и все то время, когда нам изредка удавалось побывать в Петербурге, я задавался единственным вопросом: но не будет же дождь лить триста лет кряду? А он хлестал и хлестал, лишь изредка отступая и обнажая высокое северное небо. Меньшиков считал меня своим другом и мудрым советником, а позже сватал ко двору героем Нотебурга и Полтавы. Я быстро влился в светские круги, что не стоило ни крупицы труда, к тому же в преддверии эпохи дворцовых переворотов царской семье необходимы были верные соратники. Вскоре Петр произвел меня в майоры Преображенского полка, а позже даровал титул Герцога Федорова-Нотебургского и орден Андрея Первозванного. От земли вблизи Орехового острова я благоразумно отказался, изъявив желание пожертвовать часть средств на строительство Санкт-Петербурга.       Герцог Федоров — «англичанин» с названной русской фамилией и редким именем — стал предметом девичьих сплетен. Илья изрядно потешался надо мной, мол такой-то жизни я искал? Он же, будучи просвещенным в дипломатических вопросах, присоединился к делегации в Османской Империи и летом тысяча семьсот двадцать второго отправился в Константинополь.       Илья был прав. И хотя графья и бароны рассматривали меня в качестве отличной партии для своих дочерей, я подобной участи не искал. Впрочем, нынешний я и тот праздный герцог Федоров — совершенно разные люди.       Меж Новгородом и Петербургом Меньшиков имел охотничьи угодья: двухэтажный домик с конюшней на десяток лошадей и псарней. Там-то граф и коротал редкий досуг, утомившись от полонезов и менуэтов, приглашая погостить золоченых придворных. Однажды в этом домике пришлось побывать и мне.       «Ваша Светлость, да вы из Англии!», «Вестимо, что из Англии, из Лондона али еще откуда?» Уроками географии гувернер пренебрег, и кроме Лондона ни граф Григорий Васильевич, ни барон Павел Владимирович предположить не сумели. Зала затряслась от горластого смеха.       — Алексашка! Алексей, будь ты проклят! Лешка! — трижды позвал граф Меньшиков, расхаживая под окном. — Высеку! Ей богу, высеку!       — Смилуйтесь, Ваше Сиятельство! — закричал кто-то хрипло в ответ, засеменил по двору и низко поклонился, едва ли не в ноги, снимая потертую шапку. — Ваше Сиятельство изволили не кормить собак, так будто бес вселился, Александр Данилович, мечутся, воют. Жалко, своя же скотина! — мужичок кипуче всплеснул руками, опомнился, зарделся, опустил глаза и склонил голову.       — Лешка, смотри, чтобы девка твоя не накормила! — пригрозил Александр Данилович.       — Вот те крест, граф, — размашисто перекрестился, — Ритка смирная, а коли напакостит, позволите, то сам розог…       — Уйди с глаз, — отмахнулся Меньшиков, и мужик, раскланявшись, усвистел прочь.       Я наблюдал эту картину с нескрываемым удивлением — несмотря на годы, проведенные в России, никак не мог привыкнуть к тому, как простой люд стелился перед барским благородием, был готов костьми лечь, но исполнить любую прихоть, даже самую мелкую, да и до порок и всяческих наказаний был охотен. Сам я не знал о рабстве — не прочувствовал на собственной шкуре, но Рита, то есть Маргарита Алексеевна, попила его сполна.       Граф Просвирицын и барон Овечкин продолжали гоготать, когда я поднялся из-за стола и, коротко кивнув своим собеседникам, поспешил на улицу. В доме растопили камин, и от разгоряченных слуг и их рабовладельцев стало душно и невыносимо — я шумно сглотнул и прикрыл глаза, втягивая носом прохладный сентябрьский воздух. Лес тихо покачивался на ветру, шелестел, манил широкими еловыми лапами, звучал тонко, с некоторым азартом, клича смельчака, готового принять вызов глухой чащи. Именно в этой чаще совсем недавно был замечен медведь, здоровенный по рассказам местных, успевший задрать рослого деревенского мужика. Будет косолапый в развлечение их Благородиям и Сиятельствам, а близлежащим деревушкам — спокойная жизнь.       — А, Мирон Янович, — приветственно кивнул Александр Данилович. — Пройдемся?       — Конечно, Александр Данилович, — как можно мягче улыбнулся я, на языке ворочая масляные словечки: подбирать слова при дворе — естественная потребность.       — Иван! Ванька, бессовестный ты прохвост! — завопил Меньшиков.       — Да, Ваше Сиятельство, — запыхавшись, пролепетал мальчуган.       — Скажи матке, чтоб к чаю нам собрала и хлебного вина принесла. И закусить чем! Все пущай несет! — Иоганн фон Фельтен, императорский повар из Дельменгорста, вероятно, скривился бы, ведь закусывать граф Меньшиков собирался очевидно не жареной уткой и маринованными сливами.       — Сию минуту, Ваше Сиятельство, — услужливо завилял мальчишка хвостом.       — Сейчас же! — прикрикнул Меньшиков. — Простите, Мирон Янович, за оказии, управы на этих балбесов нет, каждый шаг приходится контролировать, а я, как вы знаете, в вопросах управства очень щепетилен. Как вам моя скромная дача? Вольный уголок?       — А это, Александр Данилович, покажет завтрашний день. Давеча на охоте бывал, у Его Сиятельства Григория Васильевича — весьма успешно, — я едва ли удержался, чтобы не подмигнуть. Загнать медведя планировали на рассвете.       — Да вам палец в рот не клади, Мирон Янович, — искренне засмеялся граф. — Сашка! — снова повысил тон. — Да что ж я должен голос повышать?! Всех высеку, черт вас дери! А вы… Я очень рад видеть вас, очень. Слыхал, ваш друг, Илья Григорьевич, делает большие успехи в Константинополе. Видит Бог, Илья Григорьевич и Алексей Иванович вернут нам Азов.       — Ваша правда, Александр Данилович. Но как бы вы трактовали «Вечный мир»? Помяните мое слово, османы нападут. То лишь вопрос времени.       Задумчиво кивнув, Меньшиков снова заголосил, всполошив прислугу.       Я хотел остановить его — спешить было некуда, но граф торопился, причем изрядно. К вечеру и он, и Овечкин, и Просвирицын наклюкались так, что едва ли могли удержать карты в руках, не то что усидеть на лошади. Я лишь умело отыгрывал роль — захмелевшего пьянчуги, поставившего десять тысяч серебром, а то и золотом, если хотите, и заглядывающего под юбки домовой прислуги в перерывах между тостами. «За государя нашего, за самодержца Петра Алексеевича!»       Спать легли рано: Меньшиков, матерясь на чем свет стоит и отмахиваясь от слуг, сам добрел до своих покоев и рухнул в постель; Павел Владимирович же уснул сидя, подперев щекастое лицо мясистой ладонью; Григорий Васильевич, не считая меня, оказался крепче всех и уволок за собой девчонку — настоящую красавицу, темноволосую лесную нимфу, маленькую и хрупкую, что я даже опешил: и такой здоровяк, как Просвирицын, бросит ее на постель, задерет подол, разведет острые коленки и… Растление крепостных было обычным делом, и не мне осуждать пороки и морали восемнадцатого века, но за девочку я действительно испугался. Более того, было в ней что-то притягательное, манящее — хотелось увидеть ее хоть одним глазком еще раз, почуять запах, коснуться руки…       Луна стояла высоко, когда в доме заслышались шаги, и знакомая темноволосая девчонка показалась на пороге, мягко затворив дверь.       — Ой! — пискнула она и задрожала всем телом, вжимаясь в стену при виде меня.       — Не бойся, — я заглянул в ее испуганные глаза и продолжил, выговаривая каждое слово четко и спокойно, так, что в мгновение девица расслабилась и задышала реже. — Все в порядке, ты в безопасности, — она снова затряслась, но уже не от страха, а от холода — выскочила в одной лишь стыдной сорочке. Я стащил с плеч кафтан и шагнул к девчонке, накидывая на нее. Чем-то девушка напоминала мне Хлориду с картины Ботичелли «Весна»: очаровательная, чувственная, словно цветок.       — Почему ты убежала? Александр Васильевич был груб с тобой? — я покрутил сигару в руках, чиркнул спичкой и прикурил, сам не зная зачем задавая такие неловкие вопросы — меня разбирала то ли вспыхнувшая ревность, то ли горячка. Уже тогда я понимал, что влюбился. С первого чертового взгляда.       — Н-нет, вовсе нет, Ваша Светлость, — затараторила девчонка.       — Как тебя зовут?       — Маргарита, Ваша Светлость, — неужто дочь псаря?       — А по батюшке?       — Алексеевна, Ваша Светлость.       — Что ты заладила, ваша светлость да ваша светлость, — поддразнил ее я и скривился.       — Помилуйте, Ваша… Не вели наказывать, барин! — взмолилась девушка, едва не падая на колени. Я даже оторопел.       — Не велю, Маргарита Алексеевна. Я — Мирон Янович, — я протянул ей руку, выдыхая табачный дым в сырую ночь. Глаза у Риты удивленно расширились, она явно не знала, как воспринимать жест, но, похоже, оказалась не из робкого десятка: протянула худую ручку и пожала мою ладонь своей крохотной ладошкой.       Небо напоминало битое стекло — полупрозрачное в вышине и серебрящееся восходом у горизонта, покрытое тонкими витиеватыми трещинами облаков. И это небо, отливающее сталью, отражалось в огромных, будто кукольных глазах Риты. Тогда я понял, что ни за что ее не отпущу. Никогда.       Следующий день выдался жарким — в свои права заступало бабье лето; солнце муштровало выкошенные поля, и я носа не казал на улицу. Скрывать свою натуру было не то чтобы трудно, скорее добавляло огоньку к моему пребыванию среди птиц высокого полета — имперских чинуш. «Отзавтракав» в «изысканном» обществе, я удалился на конюшню — охоту из-за зноя отложили до завтра. Проскользнув под сенью раскидистых берез, я зашагал мимо крытых добротных стойл. В самом конце конюшни подвывали и переругивались гончие. Лошадей было семь. Живность всегда сторонилась вампиров, и при моем появлении словно взбунтовалась — кони ржали, фырчали, трясли прилежно вычесанными гривами, терзали копытами усыпанные соломой половицы, а псы грызлись то ли между собой, то ли требовали, чтобы я немедленно убрался.       — Тише, Брусничка, тише, матушка, — ворковала Маргарита Алексеевна, поглаживая тяжелую пятнистую голову. — Ваша Светлость, — заметив меня, неловко поклонилась и вытянулась по струнке.       — Маргарита Алексеевна, — кивнул я, — Брусничка, — подмигнул встревоженной лошади, и девушка, едва скрывая улыбку, прикрыла рот ладошкой.       Рита — скромная крестьянская девица православного вероисповедания, дочь псаря, едва ли не безродная крепостная, смотрела на меня потемневшими огромными глазищами и будто чего-то ждала. Лишь на мгновение я растерялся, растаял, но успел ляпнуть: «Не желаете прогуляться? Погода чудесная».       Маргарита Алексеевна закусила губу, воровато оглянулась.       — Папенька велел… покормить собак, раз выезд отложили до завтра. Прошу меня простить, Ваша Светлость… Мирон Янович, — дрожащим голосом произнесла она и заметалась по конюшне, разливая кашу с мясом в миски. Неужто она так сильно меня боялась? А может отказала, страшась гнева Александра Васильевича?       — Кормите, Маргарита Алексеевна, я подожду, если вы позволите, — «Вы»? С каких пор ты с челядью, со скотом на «Вы»? — задал вопрос я сам себе.       — Как будет угодно, Ваша Светлость, — промямлила девчонка. Что там было про робкие десятки? Видать, я ошибся. И все то время, что Рита порхала по конюшне: с вилами и сеном, с пустыми мисками, со щетками и сбруями, я не сводил с нее глаз, а она — с меня. Девица была мастерицей — уход за животинами давался ей так же просто, как мне — возможность заговаривать зубы, убеждать.       Я слышал в ней дар, мощный и необъятный. Будь здесь Аро, то наверняка обратил бы Маргариту, как когда-то Джейн и Алека. Но ни Аро, ни даже Ильи (он-то уж точно смог расставить все по своим местам) поблизости не оказалось, и мне пришлось затолкать мысли об обращении в самый дальний угол. Здравому смыслу всегда противостоял он — голод — злой и неистовый, будоражащий сознание, толкающий на самые мерзкие и порочащие честь деяния, а ведь убивать Риту я совсем не хотел. Я невольно облизнулся, осклабился, одергивая себя, но шагнул вперед: один укус, одна капля крови; я уволоку Маргариту в лес, где она обратится и… Если уволоку и если обратится — жажда была необузданной и непокорной, бьющей через край.       — Вы закончили, Маргарита Алексеевна? — прошептал я, склоняясь над девушкой и старательно игнорируя желание вонзить в нее зубы.       — Да, Ваша Светлость, батюшка… — я протянул ей раскрытую ладонь, и Рита осеклась. — Простите, Мирон Ян… Ваша Светлость, я не понимаю? — то ли вопрос, то ли утверждение.       — Уверен, Алексей… — я вскинул брови, и девчонка, захлебываясь, пропищала:       — Иванович…       — …не будет сердиться, — закончил я. — Маргарита, — как следует распробовав ее имя, я продолжил, — можно без отчества? Вы простите мне это маленькое допущение? — я флиртовал, играл, лишь гадая, к чему это могло привести. Прознай Меньшиков или Александр Васильевич (особенно он), то на меня, вероятно, спустили бы всех собак, и плевать, что девка-то крепостная. Статься мне медвежьей приманкой, но в другой, не этой реальности. И, будучи бессмертным, я часто пользовался своими привилегиями, даром вечной жизни, даром внушения, что могло остановить меня тогда? Просквозившая, как подснежник, симпатия (или пылкая, клокочущая любовь?) к юной крестьянке? — глядя в ее пугливые глаза, я чуял крепкую волю, точеный временем характер, я знал, что прячется под маской робости и покорности — хищный дьявольский цветок, готовый захлопнуть пасть и слопать мушку. Мушкой был я.       — Прощу, Ваша Светлость, — потупив взгляд, сглотнула Рита. На ее черных, как смоль, волосах играли солнечные зайчики, пробивающиеся через щели в крыше, и я забылся, упустил момент, когда продолжить разговор было бы еще прилично. Я забыл и о том, что прогулки в погожий день мне заказаны.       — Зови меня… просто Мирон, если угодно, — я улыбнулся, протянул руку и коснулся ее щеки — теплой, залитой слабым румянцем.       — Ваша Светлость, — понурив плечи, прошелестела Рита, — если батюшка услышит…       — Услышит что? Ритка! А ну?! — забасил Алексей Иванович, вваливаясь в конюшню с вязанкой седел. — Александр Данилович велели седлать, вечером поедут. Ах, Мирон Янович, не гневайтесь на мою Ритку, она…       — Все в порядке, Алексей Иванович. Стремянного поискали бы, или изволите сами справиться? — усмехнулся я, раздосадованный вероятно отмененной прогулкой.       — Сам, господин, все сам, — запыхтел Алексей Иванович.       — Мирон Янович! Подлая твоя, трусливая душа! Вчера Вы разбили нас в пух и прах! И я требую реванш! Немедленно! — завопил Овечкин, появляясь в дверях конюшни, подсвечиваемый ярким солнцем со спины и напоминающий огромный лоснящийся шар для бильярда. Вечером мы определенно никуда не поедем.       Бросив виноватый взгляд на притихшую Маргариту, я зашагал прочь. Повстречав ее лишь дважды, я твердо решил, что она скоро присоединится ко мне. С этими мыслями я натянул на лицо самую обворожительную улыбку, подхватил Овечкина под руку и потащил к дому (солнце, к моему счастью, укрылось в гуще курчавых облаков):       — Ну, Павел Владимирович, на что играем? На жизнь? — хохотнул я ему и игриво облизнулся.       — Полно вам, Мирон Янович, так вызывающе шутить! — покачал головой Овечкин. — Вы знаете, — зашептал вдруг Павел и заговорщически склонился ко мне. — Этот жук, Григорий Васильевич, запросил у Александра Даниловича откуп за девчонку псаря, Маргаритку.       — И? — я невольно стиснул зубы.       — Так и Александр Данилович не дурак, прости Господи мою грешную душу, удумал подшутить над старым Казановой, — размашисто перекрестился и продолжил. — Александр Данилович человек азартный, вот и поставил ее в карты… а Григорий Васильевич — поместье под Москвой с тремя тысячами душ.       — А вы, Павел Владимирович, что поставили?       — Пять тысяч душ, — почмокав, пожал плечами Овечкин, явно не скупившийся на ставку. — Играете, Мирон Янович?       — Играю, ставлю три торговых судна, — Овечкин разинул рот.       — И виной всему женщина, — прогудел он.       — Всегда, Павел Владимирович, всегда.       Победивший получает все: и души, и Маргариту Алексеевну, и суда, и поместье. В картах я жульничать не любил, предоставлял случаю волю. Играли в штосс, ставку, вопреки правилам, не меняли, кончили к вечеру, солнце уже стояло низко; выезд, разумеется, отложили, Алексею Иванычу велели лошадей распрягать и кормить, а собак едой не дразнить раньше назначенного часа. Что касалось карточной партии — мы шли с Григорием Васильевичем нос к носу, но Риту я ему уступить не мог, и лишь раз, вопреки всем принципам, поддался искушению: крепостные, дача под Москвой и Маргарита Алексеевна стали моими. Меньшиков лишь хлопнул по столу, захохотал — его-то ставка была самой скромной (но самой желанной — для меня и Просвирицына). Овечкин же, сокрушаясь, глотал хлебную и пожевывал вяленое мясо.       — Вы змий, Мирон Янович! — всплеснул руками Просвирицын и приложился к графину с хлебной.       — Коли змиям везет, сочту это за комплимент, — благодушно съязвил я и поднялся из-за стола. — Господа, прошу меня простить, — за окном совсем помрачнело, в лесу ухала сова, в конюшне суетились и поскуливали псы, ворчали лошади.       Знакомым маршрутом: через ухоженный, посеревший дворик я зашагал к конюшне — Маргарита Алексеевна шептала Брусничке на ухо, будто делилась самой сокровенной тайной, а завидев меня отстранилась, путаясь тонкими пальцами в длинной шелковистой гриве.       — Я выиграл тебя у Александра Даниловича, — ровно произнес я, подходя ближе. Привалившись к деревянной балке, я скрестил руки на груди и мягко улыбнулся.       — Выиграли, Ваша Светлость? — недоверчиво выдохнула Рита. — А мой батюшка? — она закусила губу, невозможно сладко и маняще.       — Если хочешь, я выкуплю его, — я пожал плечами. — И Брусничку, — кивнул на неспокойную лошадь, с опаской поглядывающую на меня.       — И собак… — едва шевеля губами, прошептала она, но слышал я это также отчетливо, как если бы Рита прокричала во весь голос.       — И собак, — согласился я, пряча улыбку.       — Я не могу просить, Мирон Янович, — замотала головой Маргарита Алексеевна, пятясь назад. Вскинула на меня остекленевшие глаза, тряхнула волосами, расплакалась и убежала. За ней я не пошел.       Овечкин попивал чай и причитал — с хлебным вином решили повременить до завтрашней обедни.       — Александр Данилович, Петр Алексеевич с вас шкуру спустит, — заливался Григорий Васильевич, подначивая старого друга.       — М-да, — задумчиво промычал тот, отщипывая кусочек от булки, — а я ведь звал Петьку! Его Величество хлопочет о благе государства, сна и отдыха не зная…       — Ой, сочиняете Александр Васильевич, ходят слухи… да что слухи! И сам я на балах видывал — государь-то наш до вина охотный!       — Ты, Гришка, побойся Господа, не о мужике дворовом сплетничаешь! — ощерился Меньшиков, зло поглядывая на прислугу, чтобы языки за зубами держали.       — Полноте, Александр Данилович, — примирительно улыбнулся Григорий Васильевич.       — Ну а вы, Мирон Янович, совсем притихли, али заскучали? — Павел Владимирович оживился при моем появлении и щербато усмехнулся.       — Нисколько, Павел Владимирович, — уклончиво ответил я.       — Почитаете нам что-нибудь из своего? Давно я ваших сочинений не слышал, — подхватил Меньшиков.       — Вот, послушайте, — я выдвинул стул, поставил ногу на мягкое сидение, не сбросив ботфорт, и устремил взгляд вдаль, горделиво вздернув нос. Кажется, даже Богоматерь, пристально глядя с Божницы, была в ожидании:       «Позитивная мотивация — явно не мой конек, и мы все умрем.       Все уже было до нас, можно выдохнуть страх и уставить глаза в небосклон.       Если окружающему блядству и сопротивляться, то не с печальным лицом.       Все повторится не раз, но мы живы сейчас, нами рано удобрять чернозем!»       Сначала звенела тишина, а потом и Овечкин, и Просвирицын, и Меньшиков разразились бурными аплодисментами.       — Язык что помело у вас, молодой человек! — хохотал Александр Данилович.       — Только ваши, Мирон Янович, матерные стишки я уважаю, — закивал Павел Владимирович, кажется, позабыв, что проигрался мне в карты.       — То не стишки, Пашка, то по-э-зи-я! Современная, да будет вам известно! — поправил его Григорий Васильевич, протягивая по слогам.       — Благодарю, господа, — я размашисто поклонился. — Александр Данилович, я хотел бы обсудить с вами кое-что.       — Что же? — удивился Меньшиков.       — Откуп за псаря, собак и… лошадь, Брусничку.       — Приданое девке? Это ж Григорий Васильевич ни одной юбки не пропустит, но от вас, Мирон Янович, не ожидал!       Светало медленно — осень неуклонно наступала, но лишь засветлело, как Меньшиков велел собирать к завтраку да седлать лошадей. Я улизнул на конюшню — там вовсю кипела работа: Алексей Иванович выгонял лошадей из стойл. Псы заходились звонким лаем, а Маргарита Алексеевна порхала вокруг, успокаивая взволнованную стаю. Кивнув мужикам и услышав синхронное, скрипучее: «Доброго утра, Ваша Светлость», я поспешил в дальний конец здания. При виде меня борзые зашумели еще пуще, заскребли когтями, защелкали белыми зубами, а из пастей забрызгала голодная слюна.       — Что же вы, душеньки, ну! Успокойтесь, милые! — приговаривала Рита. — Простите, Ваша Светлость, голодные они, с самого утра они не в духе…       — Ничего, Маргарита Алексеевна, — по лицу ее было видно, что охоту она не одобряла — больно любила и лошадей, и собак, и, должно быть, прочую живность.       — А вы стрелять будете? — заискивающе прошептала Рита.       — Если придется, — согласился я, выуживая из кобуры длинный начищенный пистолет.       — Батюшки! — всплеснула тонкими ручками Маргарита.       Меня отчего-то так развесил ее искренний страх при виде оружия, что я не удержался, взвел курок и, как последний проказник, сунул дуло в рот. Маргарита Алексеевна взвизгнула, хватилась за сердце, ресницы у нее затрепетали — того и гляди шлепнется в syncope… Но она не упала, а я игриво куснул дуло и со смехом опустил пистолет. Не забыть бы, что заряжен.       — Вы!.. Вы!.. — захлебывалась Рита, не найдясь, что сказать. — Вы нахал! — вдруг прошипела она, рассерженно сверкая глазами. Даже собаки, кажется, притихли.       — Ритка, негодная ты девчонка! — завопил отец. — Не вели пороть, барин! — метнулся ко мне, бросился в ноги. — Она весть испугалась! Ритка, дура, проси прощения! Сейчас же! — тараторил Алексей Иванович, протягивая руку к дочери — того и гляди схватит за сарафан и будет тянуть, пока дочь на колени не упадет.       — Я вовсе не сержусь, Алексей Иванович, и пороть Маргариту Алексеевну не стану, — безапелляционно заявил я. — Немедленно поднимитесь, — строго осадил я, отступая назад, и Алексей Иванович подскочил словно ужаленный.       — Благослови вас Бог, барин! Святой Вы человек, Ваша Светлость! — приговаривал он, раскланиваясь. — Если позволите, я вернусь к работе. Смотри мне, — пригрозил он пальцем, обращаясь напоследок к Маргарите.       — Прошу вас, — кивнул я и махнул рукой. Алексея Ивановича будто ветром сдуло, и я невольно нахмурился: что будет со стариком, когда я обращу Риту? Как же он простится с дочерью? Как отпустит? И кем стану я в его глазах? Змеем-искусителем?       Вопросы же так и остались без ответов, и виной тому был случай. Злой рок или судьба. Я верил в судьбу, иначе бы все сложилось иначе.       Только солнце защекотало первыми лучами тяжелеющие облака, как мы двинулись в путь: шесть вооруженных всадников и стая собак. Псы рвались в бой, метались под ногами у лошадей, чуя разномастную добычу: и лисиц, и зайцев, и оленей в этих краях водилось с излишком. Но Меньшиков, и, особенно, Просвирицын загорелись медведем — Александр Данилович задумывал снять шкуру и постелить в зале охотничьего домика. Ценный трофей.       Как только мы оказались далеко от полей, забравшись глубже в лес, то обнаружили медвежье лежбище: кучу помета, ободранное дерево и клочки бурой шерсти. Собак тут же спустили, натравили на след, засвистели, заулюлюкали, и стая с лаем и ворчанием бросилась вперед, ведомая нитью запаха. Медведя чуял и я: ясно, отчетливо, стоило только протянуть руку, как можно было бы коснуться густой жесткой шкуры.       Лошадь я вел в самом конце, несколько отставая. Их Сиятельства и Благородия переговаривались, гоготали в привычной манере, нарушая волнительный антураж охоты — когда часами сидишь в засаде, ждешь, наблюдаешь… Да и я об охоте знал немало. Охота была частью моей жизни уже довольно давно, а если так прикинуть — чего бы мне стоило прищучить эту нескромную толпу прямо сейчас? Кто придет на помощь в глуши? Кто заподозрит богомерзкое, демоническое, пока медведь-людоед разгуливает по округе? Стая довольно быстро сбилась с пути — пошла по старому следу, повела охотников прочь от добычи, и я совсем отстал. Просвирицын будет в ярости, если я в одиночку завалю медведя, но именно так я и задумывал поступить.       Моя лошадь давно смирилась с присутствием вампира, и теперь лишь нехотя переставляла копыта, бредя по лесной тропинке. Хотя бы брыкаться и ржать перестала.       — Что же вы, Мирон Янович, с кобылкой не сладите… А может ей поэты не по вкусу? — забавлялся Овечкин, едва взгромоздившись на своего коня.       Так мы и шагали вперед, в сторону маленького села на пять домов. Раздался бой колокола — звонкий, протяжный, такой, что даже лошадь вздыбилась, заметала хвостом, тряхнула гривой.       — Ну-ну, — я похлопал ее по гладкой блестящей шее. Кажется, такой вольности кобыла не была готова стерпеть и громко заржала, мотая головой как шальная. — Ладно, барышня, — приговаривал я. — Больше и пытаться не буду, коли не желаете, — деланно обиженно произнес я, на мгновение забывая о цели поездки, но пронзительный женский крик, вспыхнувший впереди, вернул меня к реальности. Я узнал голос сразу — Маргарита Алексеевна. Неужто я вернулся к домику и конюшням? Нет, знакомых запахов ветер не приносил, и от охотничьего домика мы с пегой спутницей были далеко.       Не задумываясь, я подшпорил кобылу и рванул вперед. Самому было бы куда быстрее, но что если она в порядке и… И остальные тоже примчатся на помощь? Идея выпить их всех была все еще дурманящей, соблазнительной, но я взял себя в руки, прикинул плюсы и минусы: минусов оказалось куда как больше. Через несколько минут мы вылетели на лесную полянку, и перед взором разыгралась сцена: здоровый, метра под два медведь вытянулся на задних лапах прямо перед тонкой, как ветка, фигуркой Маргариты Алексеевны. Она выставила вперед руки, пятилась назад, спотыкаясь, путаясь в подоле, и вот, наконец, рухнула в траву. По окраине поляны металась Брусничка, цепляясь поводьями за густой кустарник. Чего я ждал? Чего мне стоило свернуть косолапому шею и спасти девчонку? В глубине души я понимал, что лишь искал предлог — с предлогом укусить куда проще, нежели без него. И медведь не заставил себя долго ждать: ударил тяжелой когтистой лапой, рассекая миловидное личико, тонкую шею и грудь. Зверь драл плоть и грозно рычал, совсем не замечая меня. Я слышал, как заходится сердце у Риты, как тяжело она дышит — еще удар, и она умрет… Более ждать было нельзя.       Я соскочил с лошади и метнулся к разъяренному зверю, врезаясь в него всем телом. Медведь покачнулся, оскалился еще круче: от нежданной угрозы, от ревности к собственной добыче. Я заглянул в его круглые, подернутые пеленой глаза — это нас определено роднило, и лишь из уважения смерть моего хищного собрата была быстрой и безболезненной: хрустнули позвонки, глаза закатились, язык вывалился из крупной пасти, и туша повалилась наземь. Лишь тогда в нос ударила кровь — в пылу стычки я совсем забыл о Маргарите Алексеевне. Я прислушался: дышала она совсем поверхностно, грудь едва вздымалась, а пульс был так редок, что я едва не решил — опоздал.       В какой-то степени мне и правда хотелось опоздать, дать ей погибнуть, не обрекать на жизнь, в которой нет ничего, кроме смерти и жажды. Но я полюбил ее: за кротость и красоту, и не был готов отпускать. Не тогда. Подхватив тельце на руки, я уволок Маргариту с поляны — собаки повизгивали совсем рядом.       Ноздри у меня широко раздувало, пальцы онемели, а тело мелко потряхивало — я боялся, что не справлюсь, не удержусь, загублю Риту окончательно. Титанических усилий стоило вонзить зубы и отпустить, не сделав даже самого крохотного глотка. Кровь обожгла губы и рот, пока Маргариту Алексеевну в моих руках била дрожь. Она закричала не сразу, сначала широко распахнула глаза: слепые, безумные, лишь потом глубоко вдохнула и… пришлось прикрыть ей рот, держать крепко, прижимать к себе, пока огонь обращения пожирал хрупкое тельце. Бросив лошадь, я поволок Риту через лес, как можно дальше от места расправы — охотники уже были там, собаки лаяли, подвывали. Они нагнали добычу, но поздно.       Слишком поздно.

***

      «Людям свойственно убивать тех, кого любишь». Так писал Паланик несколькими веками позже. Фрейд же говорил, что человеку свойственно считать неправильным то, что ему не нравится, и тогда легко найти аргументы для возражений. Любил ли я Риту? Безусловно. А Славу? С ним я поступал откровенно неправильно.       Слава, проследив мой взгляд, напрягся.       — Пора, идем, — материализовавшись в комнате, отчеканила девушка, не слишком-то воодушевленная моим молчанием. Я окинул взглядом ее маленькую шубку, кашемировые брюки и идеальную прическу — такой-то дресс-код предполагался на волчьем шабаше? А раз я, по мнению Славы, почетный гость, может, тоже стоило приодеться? Моя меховая кожанка и серая водолазка практически соответствовали. — К слову, мальчик, права на нашу с Мироном историю принадлежат мне, — Рита, хитро улыбнувшись, обратилась к Карелину, — и знать ее тебе ни к чему.       — М? — Славка лениво поднялся с постели и уставился на меня. — С хера ли? Я совершеннолетний, икс-икс-икс контент проштудирован от корки до корки. Так что ты, Ритуль, опоздала лет на десять.       — Ну же, Мир, — ощерилась Рита, складывая руки на груди, — не вынуждай меня…       — Как только я увидел ее, — я смотрел прямо на Славу, поджавшего губы и вытянувшегося в струну. Что же он ожидал услышать? — то принял решение сразу.       — Какое? — нетерпеливо бросил Славка.       — Что она станет частью клана, — я замялся, подбирая слова. — На этом все. Если Рита захочет, то сама расскажет. Когда-нибудь.       — И это все? — уточнил Слава. — Гриффиндорское красноречие пошло по пизде, — он кинул картинно презрительный взгляд на Риту и фыркнул. — Шалом-шаббат, аметисты! Ритуль, — он обернулся к девушке, — ты, зайка, слишком драматизируешь. Но мне похуй, — цокнул Карелин, подтянул сползшие джинсы и поправил задравшийся свитер.       Входная дверь распахнулась, повеяло волком, кажется, это был Армас.       — Ну, где вы? — крикнул он, обтаптывая порог. — Скоро начнется! — Слава, прихватив сигареты и зажигалку, жестом выпроводил нас из комнаты и погасил свет.

***

      Электрическое освещение в деревне вырубили, а факелов горело несчетное количество. Карелин топал впереди, неторопливо покуривая и непринужденно болтая с Армасом. Заметно похолодало и стемнело, кажется, еще больше. Рита держалась рядом со мной — мы направлялись в центр поселка, через некоторое время влившись в скромный поток жителей. На полпути встретили Айну — та, неловко помахав нам, пристроилась к Славке и тоже закурила. Какое, блять, неуважение к древним традициям!       Уже у здания правления я понял, что старинное оружие, ранее выставленное у домов, теперь покоилось в руках владельцев, нестройными рядами заполнявших подобие центральной площади. В гуще толпы была организована небольшая деревянная сцена, на которой, как и ожидалось, стоял Андрей — в одной только медвежьей шкуре на плечах.       — Вам лучше остаться здесь, — Айна вышла вперед и преградила нам дорогу. Под «здесь» подразумевалась незримая граница между узкой улицей и широкой центральной площадью. — Стая вас не тронет, — она замолчала, изучая меня холодным взглядом — неужто считала самоубийцей? — Так что не давайте ей лишнего повода передумать, — волчица кивнула Славе и скрылась в толпе.       — Но я не расстроюсь, Яныч, если ты выкинешь какое-нибудь дерьмо, — усмехнулся Армас и последовал за подружкой. Пожалуй, один на один я бы справился с ним без особого труда.       Карелин, проводив мохнатых товарищей взглядом, двинул в сторону ближайшего дома, без зазрения совести прошлепал по замерзшей жухлой лужайке и привалился к каменной стене. Догорающий факел, одиноко искрящий у входной двери, опалял каштановые волосы, а на осунувшееся лицо падала густая тень. Ощутив пристальный взгляд, он покосился на меня и фыркнул. Сердце у него пропустило пару ударов, а затем гулко забилось, словно подстраиваясь под рокот толпы. Я двинул в его сторону, останавливаясь, должно быть, слишком близко — едва ли не касаясь своим плечом его. Славка вздрогнул, посмотрел на меня сверху вниз, вскинул брови и дрожащим голосом произнес:       — Что?       — Heroism means behaviour showing great courage especially for a noble purpose, — усмехнулся я. — Self-sacrificing…       — Ой, заткнись, — отрезал Слава. — Я в школе немецкий учил, со скрипом, — он покачал головой.       — Heldentum ist der gute Wille zur absoluten Selbstzerstörung, — прыснул я, но Карелин был точно не из робкого десятка — ткнул меня локтем, погорячился, зашипел, потирая ушибленное место.       — Позер, — вздохнул Слава, старательно отводя от меня взгляд.       — Ты же ебáный нигилист, почитай «Злую мудрость». «Опасность мудрого в том, что он больше всех подвержен соблазну влюбиться в неразумное», — с выражением проскандировал я.       — Так в чем героизм-то? — недовольно буркнул Слава, подзуживаемый интересом.       — Если они, — я ткнул в галдящую (гавкающую), волнующуюся, как неспокойное море, толпу, — решат откусить твою маленькую несмышленую голову, мешать не буду, так и быть, — прояснил я, упираясь ладонью в каменную стену позади Славы. Карелин отшатнулся, отступая вперед, подальше от моей руки.       — Да, я тоже, — ухмыльнувшись, Рита подошла к нам.       Вокруг все стихло, даже горячие языки пламени, лижущие потемневшие рукоятки факелов, выстроились ровными рядками, пуская всполохи искр в темное небо. Волков в толпе было узнать не так уж и трудно — полуголые, с наброшенными на плечи разномастными шкурами, бережно удерживающие старинное оружие в руках. А в самом центре — Андрей, окидывающий жестким холодным взглядом стаю. Выглядело это едва ли комично: один властный жест — и деревню накрыла звенящая тишина. Облачка горячего пара поднимались над толпой, вторя незамысловатому танцу огоньков.       — Сегодня мы чествуем Фенрира и детей его! — прорычал Замай. Он топнул один раз, другой, задавая ритм, который остальные быстро подхватили. Вибрация ползла по земле, и Славка отступил назад, натыкаясь на мою руку, дернулся, обернулся, вжимаясь в стену. — Путь ульфхеднара — история нашей крови. Мы отвергли все человеческое, металл и огонь, Лединг и Дроми, чтобы взрастить потомков Фенрира — великих воинов духа. Наша сила растет из страсти и гнева; людская натура — тонкий барьер, призванный сдержать внутреннюю тьму и гибель, и после смерти мы присоединимся к стае вожака нашего, Фенрира, и будем повержены детьми нашими, замыкая круговорот жизни! Сколль, брат мой, озарил новый день, знаменуя начало Великой Охоты; Хати, брат мой, завершит ее!       Теперь слова Риты имели смысл, а круговорот жизни — не иначе как то, ради чего волки убивали себе подобных.       — Они считают, что пустив кровь своего сородича, укрепляют связь с предками. А вся сила поверженного и побежденных им передается молодому ульфхеднару, — прошептала Рита, словно прочитав мои мысли.       — Любой оборотень, даже самый зеленый, без труда справится и с волком, и с медведем, — указав на Андрея, произнес я.       — В этом суть — они охотятся в человеческом обличье, как и их предки. Это древняя традиция, — пожала плечами Рита.       — Замай рассказал тебе? — я смирил Риту недоверчивым взглядом.       — Да, по их легенде, потомки предпочитали доспехам волчью шкуру, — улыбнулась Рита. Звучали ее слова вполне убедительно, но на встречный вопрос — откуда появились вампиры — ответа бы она не дала. То, чем вервольфы превосходили немертвых, — была живая история, память, которую они хранили на протяжении веков.       — Смотрите, — шепнул Слава и ткнул указательным пальцем в сцену.       Под шум толпы Замай скинул шкуру и воткнул в деревянный помост топор. Я смотрел прямо на него — дрожащие от ярости плечи, вздымающаяся густая дымка, рябь, прокатывающаяся по всему телу. С грозным рыком белый волк прорвался сквозь толщу человеческой оболочки и предстал перед толпой, потряхивая огромной головой. Люди одобрительно загудели, оборотни приветственно загремели оружием. Андрей вытянулся в полный рост, окидывая взглядом толпу, обнаружил меня, оскалился, фыркнул, выпуская облачко пара, а затем протяжно завыл, прорезая пространство низким ревом. Видимо, это был сигнал к чему-то бóльшему — люди засуетились, быстро отступая назад, к домам, а вот оставшиеся вервольфы наоборот концентрировались в самом центре площади.       Судя по всему, новичков среди них не было. Андрей заскреб когтями по дереву, утробно рыкнул и вновь завыл, а я только и мог, что наблюдать, как несколько десятков оборотней с пронзительным треском обращаются в зверей. Древнее оружие и старые потертые шкуры оказались на земле, под мощными когтистыми лапами. Волки нетерпеливо били хвостами, трясли длинными, отросшими к зиме шкурами. Вот, что Слава подразумевал под «шоу» и почему оно именно для меня, а не Лизы или него самого. Замай открыто демонстрировал свою силу и силу стаи. Она уже по численности превосходила Вольтури, с учетом новеньких, возможно, в два раза. Оборотни, что помоложе и поменьше, потявкивали и прижимали мохнатые уши, сторонясь Андрея. Я нашел Армаса — бурого, в зимней шкуре больше напоминающего медведя, а рядом с ним топталась Айна. Чуть в стороне — Моно и Мону, трущиеся друг о друга боками.       Звери терзали промерзшую землю, ожидая приказа вожака, но Замай тянул, меряя тяжелыми шагами сцену. Люди, не наделенные талантом к превращению, толпились на лужайках, тихо перешептываясь. Их картина перед глазами нисколько не пугала и не удивляла, в отличие от меня. Я действительно боялся пошевелиться, вдохнуть, издать хоть малейший звук, будучи уверенным, что стая порвет меня в клочья.       Когда Андрей остановился, я всмотрелся в темноту за его спиной — между домов, с севера деревушки, выступили девять неказистых, на вид абсолютно мягкотелых волчат. Они были несколько меньше своих товарищей, но выдавали их вовсе не размеры, а непропорционально длинные лапы, огромные уши, приплюснутые морды и по-щенячьи глупый взгляд. Каждый тащил в зубах добычу, у кого-то ноша волочилась по земле. А вот орудий убийства я не обнаружил — частью представления они, видимо, не были. Новички под одобрительное фырканье волков проследовали в центр расступающейся перед ними толпы и предстали перед Андреем.       Он наградил молодняк тяжелым взглядом, клацнул зубами и спрыгнул со сцены, приземляясь перед черным волчонком. Тот, стушевавшись, отступил назад, выплевывая аккуратную лисью тушку с единственным порезом на тонкой длинной шейке. Следом показались парочка рысей и росомах. Один из новичков, мускулистый рыжеватый оборотень, притащил небольшую, еще совсем молодую медведицу. Последним стоял светло-серый с черными подпалинами зверь, сминающий сильной пастью палевого волка, а когда Замай приблизился к нему, вздыбил холку, осклабился, прижимаясь к земле, но добычу не отпуская. Андрей рявкнул, отступая назад и вытянулся, возвышаясь над нескладным и неразумным мальцом.       Остальные нетерпеливо ворчали, подметая пушистыми хвостами землю. Замай протяжно заревел, задирая длинный нос к небу, стая, не медля, подхватила — вой стоял оглушительный, люди приветственно улюлюкали и аплодировали. Молчал только паренек, одолевший волка.       Пожалуй, в этом гиперболическом чествовании был смысл, ведь волки практически никогда не бродили по одиночке, к зиме сбиваясь в стаи, порой многочисленные и кровожадные, способные загнать даже медведя. А если мальцу удалось выследить одного, то он, вероятно, был настоящим прямым потомком древних ульфхеднаров. Я покосился на Славу — он все еще вжимался в стену, но глаз с происходящего не сводил. Я не знал, было ли ему страшно или тревожно — сердце у него билось ровно, а лицо не выражало совсем ничего. Рита держалась рядом с нами — скрестив руки на груди и поджав губы, она стояла за мной, будто боясь, что оборотни, вопреки всем законам, бросятся на нее.       Когда вой стих, серый волк оттащил палевую тушку в самый центр — оборотни расступались перед ним, клацали зубами, рычали. Замай смирно следовал за ним, оставшиеся охотники держались позади, слабо огрызаясь друг на друга и не решаясь приблизиться к процессии более чем на десяток метров. Незнакомец, наконец, выпустил из пасти податливое волчье тельце и придавил лапой. И только когда стая призывно затявкала, ульфхеднар вонзил острые зубы в остывающую тушку, вырывая кровавое мясо.       Карелин шумно вдохнул, поморщился и, не проронив ни слова, обогнул нас с Ритой и зашагал прочь — подальше от звериной трапезы. Рита только пожала плечами и кивнула, мол, иди, здесь больше не на что смотреть. С минуту я наблюдал за Славой, торопливо топающим в сторону дома. Некоторые факелы давно догорели, и мальчишка то и дело оглядывался по сторонам, всматриваясь во тьму. Мне же ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.