Где все будут жить

Насколько Конни знал, командорам, командирам, капралам и прочим шишкам полагалось больше мяса - во всех смыслах этого слова - в то время, пока скромные рядовые довольствовались унылой мясной (не всегда) кашей, да ломтем хлеба. Но, что ни говори, по сравнению с голодом на улицам это было уже чем-то большим и сытным, по мнению (пусть и не очень бедного) Спрингера. Но в то же время, власть и еда (как уточнила бы Саша) стоили многого: ответственность никуда не девалась, давила на плечи неподъемным грузом - именно это уяснил Конни, став уже выше званием и в росте - опять же, во всех смыслах этого слова. Голова, правда, стала болеть гораздо чаще - надо было заботиться о том, чтобы живыми пришли все, вплоть от неловких новичков, до матерых и брутальных (от этого слова Конни всегда так и тянуло кривить губы в кислой ухмылке) мастеров-профессионалов, которые легко могли обуздать самые неспособные, казалось бы, крепления и тросы, ловко орудуя своими умениями и скоростью так, как требовала ситуация - порой даже работая на пределе своих сил: так, чтобы придя, упасть лицом вниз на кровать и вырубиться без лишних слов. Такой же была и извечно надоедливая Браус, с одним только отличием: прежде чем падать без чувств на койку, она обязательно перекусывала, так спешно, будто знала, сколько ей отдано времени. Да и вообще, думалось Спрингеру, в схватках она всегда, казалось, знала, сколько ей дано, когда всё - передохнуть, чтобы потом снова, окрыленной скоростью и ветром, бросаться вперед, грудью на амбразуру. Конни ее за это и не любил, ворча что-то о шебутной, ненормальной и картошечно-маньячной женщине. И правда, Браус уже давно не была ни девочкой, ни даже девушкой - после их первой не очень удачной вылазки под командованием Конни и службой Саши, когда отчаянье и груз давили со всех сторон... их отчаянье слилось вместе - в глупом, безнадежном, по мнению Спрингера, танце, когда он исступленно целовал выступающие ключицы, жадно вдыхая странный сладковатый запах, и просто понимал, что уже утром будет жалеть. Жалеть, когда она лукаво улыбнется, как кошка, чтобы с первыми лучами солнца покинуть комнату командира, потягиваясь и оставляя за собой легкий привкус недосказанности и недопонимания. И тогда Спрингер будет отчаянно закусывать губы, едва ли не разбивать в кровь костяшки, ударяя ими о холодную белую стену - преграду между двумя солдатами, игрушками в войне. Чтобы снова ждать следующей ночи, следующего задания, когда вина и странная совесть (откуда взялась-то, стерва?) вдруг полезут изо всех щелей, ухмыляясь и разминая кулачки - маленькие, с острыми ноготками, как у Браус, когда она расцарапывает спину так, что приходится еще пару дней морщиться, садясь в излюбленное кресло у камина, и недовольно поджимать губы, глядя на розовые ноготки и шарф, который так превосходно скрывал его отметины. Но вот осознание того, что отметины точно были приятно грело самолюбие. И от этого, чувство, что его немножечко надули, уходило, оставляя за собой привкус довольной усмешки. Конни Спрингер давно понял, что все-таки ответственность никто не отменял, копошась с очередной горой никому не нужных отчетов, и отстраненно думая, что это жаль, конечно, что заданий и вылазок не было, бремя так не давило, и одна вредная картошечная маньячка так и не появлялась. И даже под дулом пушки, командир Конни Спрингер ни за что и никогда не признался бы, что иногда ему вполне-таки нравится просыпаться с утра и прижимать к себе хрупкое тело, пахнущее сладковатым запахом, и зарываться в мягкие каштановые волосы. А все потому, что Конни Спрингер был на редкость упрямым командиром, напоминала себе Саша Браус, с усмешкой глядя на сгорбленную под натиском отчетов фигуру и лукаво улыбаясь сама себе. Оставленный, как бы случайно, единственный ее шарф кокетливо напоминал и радовал командира тем, что в следующий раз отметины будут видны чуточку лучше. "Пожалуй, ради этого можно еще чуток посидеть над отчетами", - усмехнулся Спрингер, смотря на удаляющуюся тонкую фигурку и привычно окрикнув подчиненную: - Браус, чтоб в десять была тут, как штык! Отчеты ждут тебя, помощник, - хмыкал он, смотря, как по-кошачьи потягивается она и, оборачиваясь, ненароком бросает приевшееся: - А еда будет? - Кое-что получше, уж поверь мне, - хитрая усмешка служит и ответом, и намеком, а забытый якобы ненароком шарф предупреждает о будущий отметинах, но ни Браус, ни Спрингера это уже не заботит. "Отмечать свое - все же привычно" - ненароком понимает Конни, ставя подпись на каком-то левом документе. "Все же, иногда он ведет себя, как ребенок" - улыбается своим мыслям Саша, подставляя лицо весенним лучам и прыгая по ступеням корпуса. А погода хорошая, в шарфе все равно жарко... да и не Микаса она все-таки, так что не обессудьте.