Горький рай

Я поправляю лямки рюкзака и выбегаю из дома. Судорожно толкаю рукой дверь за собой, и она громко хлопает. Настолько громко, что малыш в коляске моей соседки Джины проснулся и начал мявкать, словно маленький котенок, а она сама с явным презрением и недовольством посмотрела на меня. Я поссорилась с мамой. Это случается крайне редко, к счастью, но сегодня это все же случилось. И всегда причиной является долбанное одно и то же: моя особенность. Мама старательно пытается опровергнуть это, но, по-моему, глупо опровергать то, что существует на самом деле. Моя особенность не заключается в характере или разуме. Это — мои физические отклонения: я быстро бегаю, я безумно ловкая. Я намного выносливее всех вокруг. Мама говорит, что это опасно. Она не беспокоится за мое здоровье или за физические последствия, которые могут последовать после любого несчастного случая. Здесь заключен другой страх — страх потерять меня, как когда-то папу. Она пытается заставить меня жить нормальной жизнью, а именно — отказаться от применения и вообще любого развития моих способностей, моей выносливости. Я спорю с ней и убегаю к друзьям, моим особенным друзьям. Мама хорошо относится к ним, если не считать того, что она часто напоминает мне о том, что когда-нибудь наши с ними мечты загонят нас в глубочайшую яму, из которой выбраться будет крайне тяжело. Но я снова спорю и снова убегаю. Я иду по улицам нашего огромного города на встречу к ним. Погода с утра не радует: дождь неприятно моросит уже около двух часов. Моя толстовка намокает за считанные минуты. Чувство холода заставляет съежиться и безумно раздражает. Я обнимаю себя руками в надежде согреться. Оббегаю очередного дежурного полицейского. Он, в свою очередь, скользит по мне своим холодным, как сегодняшний моросящий дождь, до колик в животе раздражающим взглядом, отчего я, отвернувшись, закатываю глаза. Он, как и многие другие полицейские, стоящие почти на каждом перекрестке, следит за порядком. Но это полный абсурд. Они устанавливают свой порядок, гласящий, что «никто, абсолютно никто не должен идти против правительства, а те, кто всё же осмелится противиться этому, окажутся у палача». Я, как и очень не многие здесь, ненавижу наше правительство. Запрещенные выезды за границу нашего маленького «государства» способствуют этому. От всего остального мира нас отделяет «железный занавес» — энергетический купол, не позволяющий знать ничего, что творится за его пределами. Я живу в Филадельфии. Когда-то давно город принадлежал штату Пенсильвания, девиз которого еще чуть более ста лет назад произносился как «Добродетель, свобода и независимость!». Наше правительство отказалось признавать свою принадлежность к Пенсильвании, и уже на протяжении века наш город является независимым маленьким государством. Наш нынешний девиз «Порок, неволя и независимость!» придумал явно полный кретин, хотевший разозлить Пенсильванию, а, на самом деле, лишь рассмешивший ее. Когда-то я слышала, что многие города, как и наш, отказались от принадлежности к своим штатам. Вроде как, в список входили Лос-Анджелес, Шарлотт и Чикаго. Насколько плохи или хороши меры там, я не знаю. Знаю лишь, что благодаря упрямству наших лидеров нам строго-настрого запрещено покидать границы Филадельфии, выходить из-под купола, накрывающего наш город. Они смеют уверять нас, что законы, существующие по другую сторону города, являются еще более жестокими. Они смеют уверять нас, что люди там варварские и безжалостные, готовые убивать всех «нежданных гостей». Под этими словами подразумеваемся именно мы. Поэтому, заботясь о нас, они запрещают любую информацию и любую поездку, касающуюся внешнего мира. Но я знаю, что это ложь. Ни о какой заботе и речи идти не может. К своему сожалению, я понятия не имею, какого вообще черта нас держат здесь. Я мечтаю вырваться из города. Я мечтаю путешествовать. Я мечтаю узнать мир за куполом. Поэтому я должна узнать. Они не помешают мне. * * * Я подхожу к единственной многоэтажке, заселённой лишь наполовину: верхние двадцать этажей здания одиноко пустуют, в то время как все остальные небоскрёбы в городе — и не небоскрёбы тоже — заселены полностью. Открываю дверь и захожу внутрь. Огромное фойе, отделанное в бежевых и серых тонах, заполненное огромным количеством ходящих, бегающих, снующих туда-сюда и безумно раздражающих людей. Девушки и молодые люди, одетые в униформу — белую рубашку и темно-синие брюки. У каждого на предплечье красуется символ нашего «государства» — бордовое дерево с большим количеством веток, гласящее о том, что «все мы едины, и никто не должен противостоять этому». Я отвожу взгляд, едва ли не закатив глаза от раздражения, но сдерживаюсь и забегаю в пустующий лифт. Все вокруг так заняты своей работой, что не успевают меня заметить. Лифт поднимает меня на двадцатый этаж — последний работающий в этом здании. Я выхожу, и двери мгновенно задвигаются за мной — лифт уезжает вниз. Оглянувшись, дабы убедиться, что рядом никого нет, я со всей силы ударяю ногой в стальные двери, и они снова раздвигаются. Передо мной тёмная, несущая в себе какую-то опасность пустота — кабина лифта находится на нижних этажах. Я снова проверяю, что рядом никого нет, оглянувшись, затем прыгаю в темноту, зацепившись пальцами за один из толстых тросов, что регулируют и держат кабину, и активно лезу вверх — к двадцать первому этажу, откуда смогу подняться на сороковой. Темноту разбивает свет, который льется из открытой двери двадцать первого этажа. Подлезаю ближе, игнорируя вспотевшие и скользящие вниз по толстому тросу ладони, стараясь быстрее закончить с занятием, что не так хорошо у меня получается. Тяжело вздыхаю, расположившись на тросе напротив двери и, медленно считая до трех, раскачиваясь, прыгаю к краю пола, зацепившись за него локтями. Подтягиваю тело, закидываю ногу и поднимаю свой вес. Отлично. Я на месте. Перевожу дух, чтобы прийти в себя, затем в одну секунду вскакиваю на ноги и бегу к старой лестнице, находящейся в десяти метрах от раскрытой в пустоту двери. Буквально через пару минут двадцать лестничных пролетов позади, а я ни капли не вымотана. Тишину нарушает только моё дыхание и шум крови в ушах, а потом и звонкий, приятный уху голос Мег. — Сандра! — восторженно кричит она, едва я захожу в огромный зал, выбрасывает руки в стороны и широко улыбается, обнажая свои белоснежные ровные зубы. Её крики эхом сталкиваются со стенами и моим слухом. — Привет, — заставляю себя улыбнуться. Мег, Дастин и Алек сидят за старым деревянным столом с сантиметровым слоем пыли. Это единственная мебель, которая осталась в огромном пентхаусе, ограниченном со всех сторон окнами в пол, в которые сейчас упрямо барабанит дождь. Комнату разделяют лишь несколько толстенных серых колонн. Пентхаус служит нам спортзалом, скрытым от любого другого человека. Нашим местом, где можно уединиться и расслабиться, наблюдая за жизнью города свысока: серые ватные тучи, низко свисающие над зданиями, высокие застеклённые дома, окна которых горят, говоря о том, что хозяин квартиры пребывает дома, достаточно большое количество машин, несущихся с бешеной скоростью по дорогам. Вечером видно, как ярко-красное солнце опускается за блестящие небоскребы вдали и как по тонам темнеет небо. Но сегодняшняя погода пока что лишает нас этого зрелища, сардонически усмехаясь в сторонке. Перед окнами быстро пролетает государственный корабль — летающая большая машина, оставляя за собой громкий звук удара воздуха о стекло. От неожиданности я вздрагиваю и резко вдыхаю, а затем, успокаиваясь, медленно выдыхаю, прикрыв глаза. Наконец-то спокойствие ложится на мои плечи, и я заставляю себя подойти к окну ближе, останавливаясь всего в паре-тройке метров от него. Чувствую, как напряженные взгляды друзей ударяются о мою спину где-то между лопаток. Черт, как же мне не хватало этого. Слышу, как со скрипом отодвигается стул, и, скорее всего, Мег встает из-за стола. Через несколько секунд кто-то обвивает мою талию руками, и по тончайшим запястьям я действительно узнаю свою подругу. Свободной рукой обнимаю ее в ответ, прижимая к себе. Мег ниже меня почти на четыре дюйма, поэтому я с легкостью кладу подборок на ее макушку, вдыхая запах яблочного шампуня для волос. — Что-то случилось? — спрашивает она. Её взгляд полон обеспокоенности, однако голос спокоен до чёртиков, и один лишь контраст этих чувств заставляет меня все-таки распахнуть глаза. — Да ничего, — отмахиваюсь я, заглядывая подруге в глаза. — С мамой поругалась. — Снова? — слышу низкий, почти хриплый от долгого пребывания в спокойствии голос Дастина, который заставляет меня оглянуться. Он оказывается возле меня за два своих шага. Его запах, до боли родной и приятный, в котором хочется утонуть, оседает на мои плечи. Дастин берет двумя пальцами мой подбородок, приподнимает мое лицо и целует. Так нежно. Мне не хватало этой нежности. Я вмиг забываю о ссоре, до сих пор грызущей душу, и касаюсь ладонью его щеки, отвечая на поцелуй. Его вторая рука лежит на моей талии, слегка сжимая ее. Я зарываюсь пятерней в его, словно шелк, волосах и забываюсь. Это так удивительно и так прекрасно одновременно, что один единственный человек может в мгновение сделать тебя счастливой и заставить забыть о своих самых душераздирающих проблемах. Мы с Дастином вместе неполных два года. Во всем мире есть только пять человек, которые занимают особенные места в моем сердце. Дастин — один из них. Я точно могу сказать, что люблю его. Без лишних, терзающих разум мыслей. Люблю. Меня привлекала его улыбка, до чертиков правильная, его острые, словно лезвие ножа, высокие скулы, у конца которых снизу порой ходили желваки, когда он злился или нервничал, его русые волосы, пряди которых были обычно зачёсаны вверх. Его глупые шутки, доброта и нежность, которую он проявлял лишь ко мне и к матери. Его теплые, сильные руки и запах, приводящий к дрожи в коленках, к чертовой слабости, не позволяющей разумно мыслить. Что его привлекло во мне, я не знаю. Я совершенно обычная: худая, высокая, с русыми по пояс волосами и синюшными глазами в отца. Он же — полная моя противоположность. Я заканчиваю наш поцелуй, отстранившись от Дастина, прижимаюсь к его груди носом, затем щекой, нахожу глазами Алека с Мег. Она сидит на его коленях, он обнимает ее, зарывшись лицом в ее темные волосы. Оба увлечены разговором так сильно, что в глазах светятся искры, намереваясь просыпаться извне. Они прошли через четыре года отношений. Некоторое время осталось в нашей памяти очень тяжелым: постоянные ссоры, недопонимание, недоверие, истерики. Они существовали около полугода порознь. Бросали друг на друга тайные, искалеченные временем и болью взгляды, а мимо проходили, высоко вздернув подбородок. Потом снова сошлись, и тяжелые времена для них кончились. Кончились, как и сейчас закончился этот монотонный, долбящий по стеклам и стенкам моей черепной коробки дождь. Они заслуживают этого простого, бесконечного счастья. — Пошли, отойдём, — прошу я Дастина, кивая на тех двоих. Он понимает намек, и мы отходим к окну, встав у самого края. Тучи потемнели, окрасившись в темно-синий цвет, где-то далеко сверкает молния. Я прижимаюсь к Дастину, вдыхая запах его одеколона, который он никогда не менял, что, собственно, мне безумно нравилось. Обнимаю его за талию, и по моему телу проходит заряд, мгновенно согревающий меня. Я в его руках, а значит, в безопасности. — В этом году выборы, тебе семнадцать. Ты удачно попадаешь, — произносит он. Его тон серьезен, как и его взгляд, направленный вдаль. Дастин говорит о выборах президента Филадельфии. Они проводятся раз в сорок лет, поэтому я действительно удачно попадаю, так как голосовать у нас разрешено именно с семнадцати — за год до совершеннолетия. Кандидатов около десяти, а, если быть точной, вроде как, восемь. Среди них есть и мама Мег — Алана Хьюз, которая около десяти лет усердно боролась за место в кандидаты. Она подает надежду, и, если честно, я думаю, что буду голосовать за нее. Общение с ней каждый раз приносит мне большое удовольствие, как обычно приносит удовольствие беседа с образованным человеком. Алана прекрасно относится к Мег и ко всем нам. Она заслуживает победы. — Действительно. — Ты уже знаешь, за кого будешь голосовать? — Дастин не отрывает серых глаз от вечернего города. — Да, скорее всего, — я невольно оглядываюсь на Мег. Дастин следит за моим взглядом. Его губы растягивает ухмылка. — Алана? — Да, скорее всего, — протягиваю я и, замечая, что повторяюсь, прикрываю рот рукой, кусаю фалангу пальца. Дастин улыбается и целует меня в лоб. Я встаю на цыпочки и касаюсь губами его щеки, шеи. — Вы идете? — раздается голос Мег позади нас, заставляющий оторваться друг от друга. Они с Алеком, уже приготовившиеся к тренировке, стоят и разминают руки. — Готовы, — отвечает Дастин. Я сбрасываю рюкзак, и мы начинаем бежать. Тренировка длится несколько часов, и за это время никто из нас не сказал ни слова. Тишина оседала на плечи вместе с появившимся вечерним полумраком. Спокойствие прерывал лишь грохот грома, не успокоившийся в отличие от дождя, бьющийся о стекла многоэтажки, заставляющий вздрогнуть, а потом мгновенно успокоиться. * * * Гроза успокоилась. Весомые темно-синие тучи уже уплыли, обнажая синеватое небо над городом. У горизонта оно красное по причине заходящего солнца, а над ним лишь пару пушистых, словно вата, облаков, окрашенных в фиолетовые и розовые тона. Тоже благодаря солнцу. Мы отдыхаем уже несколько часов, наслаждаясь видом. Торопиться некуда. По крайней мере, мне. Кругом тишина. Она ложится на кожу спокойствием, безмятежностью, которая пропадает лишь, когда за окном в очередной раз пролетает корабль-ветролет. В следующий раз ее прерывает низкий голос, принадлежащий Алеку, и мы все почему-то вздрагиваем. Наверное больше от неожиданности после затянувшегося молчания. — На когда назначены выборы? — Тринадцатое апреля, — отвечает Мег. Сейчас она — полная противоположность бушевавшей еще полчаса назад грозе: спокойная, с легкой улыбкой и увлеченностью в карих с золотыми прожилками в радужке из-за света заходящего солнца глазах. — Алана в лидерах? — спрашиваю я, не отводя глаз от прекрасного багрового конца этого почти отвратительного дня. — Да, — так же безмятежно отвечает Мег. И я расслабляюсь. Остается неделя этого ужаса — остается неделя до выборов. Алана обязательно поможет нам выбраться из Филадельфии, став чертовым президентом. Обязательно откроет купол, нависающий над городом. Заточение закончится раз и навсегда, и мир станет открытым для нас. Дастин касается губами моей щеки, и что-то горячее, похожее на неутолимое желание находиться рядом с ним каждую чертову секунду моей жизни, разливается по всему телу. Я поворачиваюсь к нему, мои губы находят его губы. Я чувствую его руку на своём плече, затем она опускается ниже и останавливается на талии. Мы оба растворяемся в этом поцелуе. * * * — Саша, ты идешь? — доносится голос Дастина из-за моей спины. Саша. Это сокращение использует только он. Он один. Настолько нежное, срывающееся с его губ одним вдохом, в котором смешиваются все самые тёплые его ко мне чувства. — Нет, — я отрываюсь от ярко-красного, словно огонь, заката и смотрю на Дастина. Он стоит в паре метров от меня, придерживая одной рукой на плече лямку рюкзака, приподняв брови в немом вопросе. Свет солнца превращает его русые волосы в рыжие, местами с золотыми прядями. — Ты не идешь домой? — Алек обеспокоено смотрит на меня. Я пожимаю плечами и киваю, поджав губы, и перевожу взгляд на багровый конец этого дня. Слышу, как тяжело вздыхает Дастин, затем слышу его такие же тяжелые шаги, и его руки ложатся на мою талию, резко дергают меня наверх, поднимая на ноги. Я поворачиваюсь к нему лицом и заглядываю в его теплые, серые, словно мутный лед, глаза. Затем опускаю их, смотря куда-то в область его груди. Дастин сжимает мои плечи, прижимая к себе, опускает на мою макушку свой подбородок и тихо произносит: — Переночуешь у меня. Невольно бросаю взгляд на Мег. Она радостно кивает и забавно двигает бровями, намекая, что, мол, я просто обязана согласиться. Я усмехаюсь, закатываю глаза, понимая, что это Мег — ее не изменить, и утыкаюсь носом в грудь Дастина, обтянутую футболкой. Она пропитана запахом его одеколона и — совсем слегка — пота. Я вдыхаю его, запоминая, и шепчу: — Хорошо. Спасибо. Пальцы Дастина расслабляются, а затем и вовсе отдаляются от моих плеч. Наши взгляды цепляются друг за друга. Его глаза, такие прекрасные — серые, глубокие, в них скрыто столько загадок и мистики, столько нежности и в то же время серьезности. Я опускаю взгляд в пол, улыбаясь. Его пальцы снова касаются моего плеча, движутся вниз — по предплечью — достигают ладони и овладевают моими пальцами, сплетая их со своими. — У тебя снова уехали родители? — спрашивает Алек, вопросительно подняв темные брови. — Нет, — отвечает ему Дастин. — А как?.. — я хотела спросить, как же я смогу там переночевать, если его родители дома, но Дастин ответил раньше: — Они после ужина ко мне никогда не заходят. Уважение личного пространства. Прекрасное семейное правило. Это известие немного успокаивает меня, и я полностью соглашаюсь с его предложением. Мы спускаемся на двадцатый этаж по лифтовому тросу, затем на первый на лифте. Сейчас многие взгляды устремлены на нас, поэтому мы спешим скорее покинуть здание. За небоскрёбами еще виднеется багровый цвет заката, и раскинувшееся небо окрашивается сначала в оранжевый, затем плавно переходит в розоватый, фиолетовый и, наконец, высоко-высоко на над нашей головой — в синий. Я приглядываюсь и замечаю некоторые проблески купола высоко в небе. Защитное энергетическое поле, разработанное учеными нашего города, одеялом укрывает Филадельфию. Купол прозрачный, но стоит приглядеться, и становится заметно, как переливается энергия на фоне неба, раскрывая существование этого энергетического барьера. Выход из купола имеется только с двух сторон нашего города — на севере и на юге. Оба они тщательно охраняются. Отключить же его возможно лишь в Белом доме. Перейти через купол пытались около пяти раз. В итоге всех пятерых приговорили к казни, плюсом ко всему они получили весомый заряд, прошедший через их тело благодаря энергии купола, к которому они прикоснулись. Были и нападения на охрану у выходов. Неудачные нападения. Дастин, как и Мег, живет в частном доме, полоса которых простирается в центре города, недалеко от нас. Вокруг большое количество людей. Их глаза светятся, и они счастливы. В голове невольно создается впечатление, что выбраться желаем лишь мы одни, что мы одни не понимаем, как можно быть счастливым, оставаясь всю свою жизнь в одном чертовом городище с ужасными правилами. Но это не так. Мы были не одни, и я точно знаю это. Часы на моей руке начинают вибрировать, оповещая о входящем звонке, и я перевожу взгляд на их сенсорный экран: мама. Я спешу ответить, провожу рукой над экраном и дотрагиваюсь до гарнитуры, постоянно находящейся на моем ухе, подавая в нее сигнал. — Александра, ты вообще собираешься вернуться домой сегодня? — слышу я взволнованный голос мамы. — Я переночую у Мег. Прекрасно знаю, что врать некрасиво. Совесть ругает меня, но я так же знаю, что мама не одобрит ночевку у Дастина, мол, «откуда она знает, чем мы там занимаемся?». А чем мы занимаемся? На самом деле ничем таким, что может заставить меня издавать громкие, резкие, рваные стоны. — Зайди завтра перед школой домой, — проговаривает она. — Обязательно, — мягко отвечаю я, и уголки моих губ невольно тянутся вверх. Я дотрагиваюсь кончиком указательного пальца до гарнитуры, сбрасывая звонок, и убираю руку в карман куртки. — Всё хорошо? — спрашивает Мег. Она идет рядом со мной. На ее плече лежит рука Алека. — Вроде бы да, — отвечаю я и улыбаюсь. — Ты соврала, — замечает Дастин. На этот раз голос его слишком серьезный, почти холодный, отправляющий по моей коже стайку мурашек, заставляющий повернуть на него голову: — Мама не поймет, если узнает, что я порой ночую у тебя, ты знаешь. Он ухмыляется, и его рука вмиг оказывается на моем плече. Конечно, знает. Надо же повыделываться. Мы прощаемся у дома Дастина — Мег живет чуть дальше. Обычно Алек ходит провожать ее, а затем разворачивается и бредет домой несколько кварталов. Он, как и я, живет в квартире. — Не расстраивайся, все будет классно, — обнимает меня Мег. — Всего лишь семь дней, и, я уверена, мы выберемся из этой дыры. На самом деле, Филадельфия не является дырой. Это прекрасный и безумно огромный город с населением в почти десять миллионов, но если находишься на одном месте слишком долго, а в нашем случае все семнадцать лет без права на выезд, то даже Филадельфия станет до чертиков надоедливой и мерзкой. — Пока, — я улыбаюсь Мег, и мы с Дастином подходим к бежевому дому в два этажа. Он открывает дверь и, убедившись, что дорога свободна, проводит меня внутрь. Неаккуратным движением кидает ключи на тумбочку, они приземляются с безумно неприятным, лязгающим звуком, который будто бы оглушает меня на несколько секунд. Будто мы совсем не должны быть тихими, чтобы нас не заметили его родители. Вдобавок к этому орет во всю глотку «Я дома!» и преспокойненько поднимается на второй этаж. Я стараюсь не отставать. — Есть будешь? — слышу я голос его матери, заставляющий меня вздрогнуть от неожиданности. — Я поем в комнате, — кричит Дастин. Деловой какой. Вся эта ситуация пародийной конспирации заставляет уголки моих губ приподняться. — Ты такой тихий и незаметный, — смеюсь я, когда дверь в его комнату захлопывается. — Я просто знаю, что моя мать никогда не выходит встречать меня, — он складывает руки на груди, несколько самоуверенно усмехаясь, и прислоняется спиной к двери. Он так красив сейчас. Небрежно лежащие русые волосы, спокойные серые глаза, глядящие на меня с добротой, руки, сложенные на груди. Я вижу каждый изгиб его мышц, вижу, как вздымаются и опускаются его плечи из-за дыхания. Я ненароком прикусываю губу и опускаю взгляд. Дастин подходит ко мне, поднимает мое лицо за подбородок двумя пальцами и касается моих губ своими. Я обвиваю руками его шею, целую его и отстраняюсь первая, улыбаясь. — Я принесу тебе поесть, — правый уголок его губ поднимается вверх, и он выходит, закрывая дверь. Я приглаживаю ладонями волосы и сажусь на его кровать, разглядывая комнату, несмотря на то, что видела ее очень много раз. Она самая обычная, без лишних изысков: шкаф, кровать, две тумбы и стол. Единственная роскошь, имеющаяся здесь — выход на небольшой балкон. Воображение ненароком рисует картинку того, как Дастин, едва пробудившийся, с забавно взъерошенными волосами, заспанными глазами, обнаженный по пояс, выходит на этот балкон с кружкой горячего кофе, аромат которого расстилается по комнате. Он стоит, опираясь локтями о металлические узорные бортики, и смотрит вдаль своим фирменным серьезным, задумчивым взглядом, попивая время от времени остывающий на утреннем ветру кофе. Я откидываюсь на кровать и закрываю глаза, улыбаясь своим мыслям. Образ пробужденного Дастина стирается, когда я снова вспоминаю о выборах. Никогда еще в жизни в моей голове не было мысли, гласящей, что до исполнения мечты останется лишь неделя. Я почти полностью уверена, что выберут Алану, хотя некоторые сомнения жадно таятся в моей голове, заставляя немного нервничать. Дверь открывается. Это заставляет меня вскочить и распахнуть глаза, но, когда я вижу Дастина с подносом в руках, то успокаиваюсь и позволяю себе полностью расслабиться. Он ставит поднос на кровать рядом со мной. На одной тарелке куриное мясо и тушеная капуста, на другой — нарезка сыра и овощей. Все выглядит настолько аппетитно, что живот начинает недовольно урчать, твердя, что я просто обязана поесть. — Держи, — он подает мне вилку. — А ты? — удивляюсь я. — Я не хочу. — Но… — Я не хочу, — чуть громче, но терпеливо. Его мама вкусно готовит, поэтому я, больше не споря с ним, соглашаюсь и принимаюсь за содержимое тарелок. Спустя некоторое время замечаю на себе восторженный, жутко заинтересованный взгляд Дастина и, не дожевав, с набитым ртом, выдаю: — Что? Он начинает смеяться, берет кусочек сыра и забрасывает в рот. Доев, я сажусь на кровати, скрещивая ноги: — Спасибо. Дастин достает из шкафа одну из своих футболок, которая мне явно не по размеру, и предлагает переодеться. Я соглашаюсь и, пока Дастин уносит посуду, сбрасываю свои джинсы и рубашку и накидываю его футболку. Она все равно немного коротка мне, большая часть моих ног обнажена, и поэтому, когда Дастин входит обратно, он буквально начинает пожирать меня глазами, что меня немного смущает. — О-у, прости, — он замечает мое смущение и больше не опускает взгляд ниже моих плеч. Я улыбаюсь и подхожу к нему, обвивая руками его шею. Его пальцы слегка сжимают мою талию, и мы начинаем целоваться. В кровать мы ложимся около девяти и разговариваем, обсуждая выборы, Алану, другие страны и наши мечты. Дастин засыпает, когда часы показывают двенадцать, а я наблюдаю за ним — таким спокойным и безмятежным. За его грудью, ровно вздымающейся от его дыхания. Глажу его русые волосы и в тысячный раз понимаю, что нет человека дороже, а затем засыпаю. Я люблю его. Очень и очень. Очень и очень.