church boy, lost hopes

Daughter — Medicine

Друзья расположились на теплой и мягкой кровати Луи, поглощающей их тягучей негой, с которой никогда не хочется расставаться, да под дулом пистолета. Если бы сейчас в дом ворвался грабитель и сказал что-то типа: «Хей, вставай, я убью тебя!», то Луи бы не встал с этой кровати ни за что. Возможно, только из-за уважения к своей любимой. Как можно отказаться от нее? Они смотрели какую-то дешевую комедию с максимально паршивым юмором, но это и было их некой отдушиной. Просто сидеть и есть начос, макая их в острый соус и запивая Короной*. Лиам решил не давить на Луи; пусть сам поймет, когда захочет рассказать ему или, даже если не захочет, скажет и об этом сам. Залезть в голову шатена все равно практически невозможно. Там, скорее всего, ядерные войны, или полный апокалипсис со смешением всех бедствий, которые только могут быть. Никто никогда не знал, что чувствует этот парень. Он настолько тщательно скрывал все свои чувства и мысли, что добиться откровенности от него было тяжко. А сама искренность не была привилегией или даром свыше, вовсе нет. Речь идет не о доверительных отношениях между двумя людьми, когда они могут выложить все, что их гложет. Это немного о большем. В комнате повисла напряженная тишина, электризующая кончики пальцев, заставляя их леденеть в мгновение ока. — Чувак, хочешь поговорить об этом? Я знаю, что это тяжело, но.. — Лиам нервно набрал воздуха в легкие, чтобы продолжить говорить. — Я не хочу, чтобы ты нес эту ношу один. Выговориться — это лучше, чем держать все в себе, ладно? — По какой шкале можно оценивать степень пиздеца? — Луи вопросительно выгнул одну бровь. На его лице нельзя было уловить ни одной эмоции, потому что это была смесь, целая палитра, буря эмоций. Будто что-то божественное меняло свое обличие прямо на глазах простых смертных. — По шкале птичек киви? Давай так. — Боже, Пэйно, ты неисправим. Птички киви милашки. Но окей.. Шесть страшных старых вонючих птичек из десяти. — Он активно жестикулировал, чтобы показать всю степень безнадежности птичек киви. Лиаму не нужно было объяснять, что это значит. Очевидно, что Луи было паршиво, но он всегда считал, что его боль недостаточно сильная, поэтому оценивал ее в какие-то жалкие шесть из десяти. Все вокруг знают, что это точно была твердая девятка. — Расскажешь? — Зануда. Садись поудобнее и готовь платочки. — На него лице появилась измученная улыбка, так и не добравшаяся до глаз. Они были все такими же обжигающе холодными, словно заледеневшее озеро, не впускающее не единой души в себя. — Если не хочешь — не нужно. Я не настаиваю, ты знаешь. И если тебе сложно говорить об этом или еще что-то такое.. — Я куплю тебе кляп, блять. Заткнись ты уже. Луи всегда вел себя грубовато, этакий плохой парень, но на самом деле он был самым невероятным и сильным человеком, которого Лиам когда-либо знал. Из тех людей, которые будут спасать твою задницу, упиваясь, какой же ты идиот, раз попал в такую передрягу, но все равно вытащит тебя из болота неудач. Из тех, кто может отдать жизнь за другого. Время замедлило свой ход, превращая секунды в минуты, а их в часы. Стало эфемерным, противно липким и разрушающим любые попытки схватиться за него. Луи долго сидел, теребя край футболки двумя пальцами, пытаясь собраться с мыслями. В горле явно уже пересохло от нервов, но ему было плевать. Внутри него прямо сейчас шла жестокая борьба, будто ему предстоит сказать что-то жизненно важное, или он должен был спасти мир одной фразой, что-то такое. — У нее нашли метастазы. В легких. Достаточно большие? Честно, я ни черта не понимаю в этом дерьме, но все плохо. Две недели назад она начала задыхаться ночью и я вызвал скорую, но ебанные пробки, она так долго ехала, что мне пришлось самому сесть и отвезти ее. — Блять.. Пиздец, я не представляю, как ты держишься. — Лиаму было нечего сказать. Никто на свете еще никогда не смог что-то сказать в такой ситуации, и даже если самые славные поэты попытаются придумать, что тут можно сказать, то они потерпят неудачу. — Я не знаю, сколько она там пробудет. Врачи не дают никаких прогнозов, а я схожу с ума. Мне хочется лезть на стенку или провалиться под землю. Хочется орать во все горло, но даже это не поможет. Может ли ей хоть что-то помочь, твою мать?.. — Глаза уже предательски испускали слезы, разбивая их об пол, руки и все вокруг, будто россыпь жемчуга. — Чем я могу помочь? — Ничем. У тебя есть вся жизнь, вторые шансы, знаешь.. Молодость тебе все простит. Время — твое лекарство, понимаешь? А для нас с ней время — мучительная смерть. Я уже привязан к этому дерьму, я не могу даже уехать в друго город, потому что нужен ей здесь. Я прикован наручниками к этой блядской болезни, понимаешь? — Его всхлипывания нарастали с каждым предложением, заставляя промокнуть его толстовку горечью безнадежности. — А что.. родители? — У Лиама огромные щенячьи глаза, покрасневшие от слез. Как бы он хотел сделать хоть что-нибудь для Луи. Он просто не заслуживал этой боли. — Они алкаши, которым похуй. Я забрал Лотти, когда ей было 12 лет. Тогда ей уже поставили диагноз, а они.. просто пропивали деньги, которые лежали ей на лечение. Разве я могу отдать ее в их руки? Лиам притянул Луи к себе, крепко прижимаясь к нему, пытаясь впитать всю его боль в себя. Хотя бы наполовину. Они просто сидят и плачут друг другу в плечи, понимая, насколько они безнадежны под давлением времени. По комнате разносятся всхлипывания, но в них нет прежней боли. Всхлипы Луи означают только смирение с дырой в груди, которая разрастается с каждый днем все сильнее, поглощая все остальные эмоции, кроме негативных. И эта картина была по-истине ужасной, разбивающей сердце смотрителей; такую боль нельзя романтизировать или сделать из нее бескрайне полезный опыт, вспоминая с улыбкой. Она навсегда останется в Луи, напоминая о себе или становясь сильнее, ведь это не конец истории. Одному Богу известно, что будет дальше. Будет ли страница черной с крупной надписью «Конец», или это будет очередная страница с кучей текста и незамысловатой подписью в правом нижнем углу «Смотрите далее». Эта история — не о трагедии, она о силе, она об оркестре, надрывающемся внутри тебя, о заставляющей сердце так сильно биться музыке, о несокрушимой надежде, о горьком осознании ограниченности нашего времени. Когда мгновение назад человек здоров, и потом, по никому неизвестным причинам, он болен. Когда каждый стук сердца имеет неподъемный вес. Пара толчков и все закончилось. И никто тебя не учит, как жить до последних толчков. Вернее, как жить по-настоящему, искренне. Ты всю жизнь вынужден делать какие-то непонятные вещи, которые, возможно, сделают тебя богатым, когда смерть будет косой цеплять твою задницу. Зачем? Луи был в капкане ответственности перед своей сестрой, ведь без него она бы уже лежала далеко не на больничной койке. Кажется, что каждый может быть свободным, просто взять и прикоснуться к небесам, объять необъятное и быть счастливым. По правде счастливым. Но не Луи. Он может надеяться только на чертово чудо, на Бога и Сатану. На все, что угодно, лишь бы его ангел смог прожить немного больше, чем ему отведено. Он всегда боролся за двоих, но никак не жил. Он не знает, каково это — наслаждаться жизнью. У него были счастливые моменты в заднем кармашке старых джинс, но маленькая надежда всегда умирала с ужасом завтрашнего дня. Даже если рассматривать сценарий со смертью Лотти, что является самым худшим сценарием из всех когда-либо написанных, то Луи умрет вместе с ней. Они — две части одного целого. Земля и вода, огонь и воздух, ребенок и мать. Все, что только может быть одним целым. Они — все, что есть в чертовых мирах друг друга. Жизнь закончится там, где прекратит светить солнце, течь вода и гореть огонь. И это далеко не о планете. ***

BØRNS — Electric Love

Всему району, скорее всего, было слышно, как из дома Луи доносились громкие звуки музыки для вальса в три часа ночи, но это не волновало как минимум двух парней. — Ну же, Пэйно, покажи мне, на что ты способен. — Луи расплывается в пьяной ухмылке, стараясь удержать свое тело в вертикальном положении. — Я тебе не балетный мальчик, членоголовый. — Шатен присел краешком своего корпуса на стол, но на самом деле тупо растекся по нему, словно бисквитный крем. — Нет, Лиам, ты просто скучный. Какие бы принципы тебе не мешали сейчас станцевать со мной вальс — я их разрушу, словно ниднзя! — Он раскинул руки в стороны и задрал голову, показывая, кто тут самый-сносный-парень-в-мире. — Нид кто?.. — Блять, не цепляйся к словам. Ты поняла.. понял, ты понял. — Он все еще пытался сделать умное лицо, насколько это было возможно с его почти разъезжающимися в разные стороны глазами. — Я станцую, если ты завалишься. Боюсь, что сочтешь меня за привлекательную девушку, подкатывать еще начнешь. — Луи потянулся к Лиаму с наигранным поцелуем, громко чмокая его в щеку, а вместе с поцелуем еще и выпуская из себя пары водки Лиаму прямо в нос. — Фу, воняешь прямо как мой дед. — Он хорош? — Он алкаш. Пять секунд они таращились друг на друга с большими глазами, прежде, чем это показалось им смешным и парни залились громким смехом, скручиваясь от боли в области пресса. Окей, этот день точно отправляется в не такой уж и большой список хороших дней Луи. Очень хороших дней. В стаканы уже летели дольки мандарина, утопающие в водке. Ярко-оранжевая жидкость также быстро покинула стаканы, как и наполнила. Быть барменом не так уж и прискорбно, на самом деле. — Это кто? Что, точнее? — Жидкость залпом залилась внутрь Лиама, обжигая горло, но расслабляя его еще больше. — Это отвертка. И ее не пьют залпом, к слову. — Нет, блин, топор. — Он поморщился от смешения чувств, закусывая напиток мандарином. Еще более пьяные тела вновь стали содрогаться от сильного смеха, заставляя слезы выступить на глазах. Луи уже задыхался от смеха, пока Лиам сидел с гордым выражением лица от своей шутки. Возможно, гордой сейчас должна была быть бутылка водки, которую они беспощадно выдули, но она не может, поэтому Лиам считал, что даже не под градусом он охуенно смешон. Возможно, все было бы еще лучше, если бы Луи не забывал о том, что завтра его ждало слишком важное собрание по поводу новой работы. Но почему бы не повонять перегаром прямо на серьезных бизнесменов?