Тепло

Удивительно. Мадара смотрел на белоснежного Сенджу и гадал, как у такого поистине ледяного человека может быть такая горячая кровь. Обжигающе горячая, паром поднимающаяся со снега, растворяясь в ночной мгле беспроглядной ночи. Шаринган еле улавливает движения тела, резкие, скомканные, не как раньше. Понять насколько все плохо по выражению лица нет возможности, насладится всей мукой недоврага не получится — придётся ждать первых холодных лучей, синим светом освещающих еловый лес, утопающий в снегу. Чакра вопила — погоня за ними продолжается. Мадара мог одним катоном сжечь противников, если бы они не были на территории врага, так неосмотрительно срезая себе маршрут до места встречи с делегатами. Использовать огненную технику означает привлечь ещё больше противников к себе, возможно, даже больше, чем сейчас. Этого нельзя допустить — понимает Учиха, вглядываясь в темноту, слыша тихий, еле сдерживаемый хрип справа. Сенджу кое-как поспевает за ним, о вступлении в бой и речи идти не могло. Впереди была высокая насыпь снега, за которой находилась заледеневший холм с углублением, в котором можно было переждать до утра, а там их хватится должны, если договор о мире и впрямь им так необходим. Двое шиноби уже дышали в затылок Сенджу, насмешливо звякая кунаями, но не кидали. Учиха сцепил зубы, сбавляя скорость и одним взмахом проделал две глубоких раны незадачливым дуракам. Тобирама прохрипел что-то, закашлявшись кровью. Наверняка не спасибо — хмыкнул Мадара, прижавшись к альбиносу. Обхватив рукой под мышкой — бок слишком рискованно — глава клана взмыл вверх, на сосновое дерево, притаившись. Враги не заметили исчезновения, сославшись на плохую видимость и не сбавляя скорости направились вперед, минуя холм. Выждав ещё несколько минут, Учиха спустился с дерева. Пара прыжков и они в пещере, под толстым слоем снега. Углубление оказалось ещё больше. Пройдя вглубь, мужчина опустил раненого к стене и занялся обеспечением огня. При потере крови холод был ещё большей головной болью. Не хватало ещё, чтоб глупый Сенджу здесь окочурился. Хаширама ведь с него три шкуры сдерет и не заметит, а потом выкинет в реку и скажет, что так было. Печать огня, придуманная подыхающим альбиносом, как никогда кстати, вспыхнула огоньком, освещая покрытые инеем и льдом стены пещеры. И, о Ками, лицо самого создателя печати. Если бы у Мадары спросили, есть ли цвет, светлее белого, он бы кинул в собеседника Тобирамой, вешая на того всю ответственность за жизнь этой бледной поганки. Но собеседника не было, зато был холод, медленно прогревающейся пещеры и раненый Сенджу, под которым медленно растекалась лужа крови. Да сколько у него её ещё? Мадара чертыхнулся, доставая ещё одну печать, активируя с предыдущей и поднес ближе к полуобморочному. Тот глухо выдохнул, как только почувствовал свободу от сдавливающих грудь доспехов и хаппури больше не стискивал лоб. Подняв черную, прилипающую ткань водолазки, Мадара смотрел на кровоточащею рваную рану и расцветающую гематому на ребрах. Воды из фляжки не хватило для промывания всей раны, а лишь части. По краям, ближе к спине все ещё остались кусочки ниток ткани и засохшая кровь, темнеющая у зазубристых краев. Растопив снега, Учиха домыл рану и хотел приняться забинтовывать, но ледяная, словно самой Юки-Онны, рука мертвой хваткой вцепилось в него. —Прижги. — только и смог прохрипеть Сенджу. Мадара медлил, вдыхая потеплевший воздух, но выдохнул уже струйкой котона — держать над костром было слишком хлопотно и долго. Металл куная раскалился докрасна. Немедля он приложил орудие к краям раны, и так несколько раз — слишком длинный рубец. От Тобирамы ничего. Лишь сдавленный вдох вначале, и резкий выдох в конце. Мадара снял перчатку, прощупывая грудь и ребра. Альбинос вздрогнул от прикосновения обжигающе горячих рук. Мадара носил перчатки постоянно, чтобы не обжечь, слишком долго держа кого-то за запястья или плечо. Для Тобирамы это было спасительно тепло, для его, сравнимо температуре мертвеца, тела. Он и родился-то «мертвым» — говорила старая акушерка, изредка заходившая в гости, проверить его здоровье — холодный был, хоть только из спасительно-теплой утробы матери. Интуитивно Тобирама помнит это тепло. Первое и последнее, поистине согревающее. До этого дня. Под руками Мадары хотелось расплавиться в талый снег, стекающий прозрачными каплями по шрамированным рукам куда-то на землю. —Я думаю, у тебя сломаны ребра. Наверное, — пробурчал себе под нос Мадара. Сенджу скептично приподнял бровь. «наверно?» так и читалось на его лице. — Я не знаю. Я не разбираюсь во всех этих ваших штучках лечебных. Скажи спасибо, что не бросил тебя подыхать там на снегу. —Спасибо, — кивнул Тобирама. Учиха застыл на месте, всматриваясь в усталые красные глаза, в которых, о Ками, было тепло. Нет, его не было видно, он просто чувствовал, как тогда, во время погони знал, что Тобираме плохо и больно. — И да, ты прав, у меня сломаны ребра. Три ребра. И будь любезен, положи меня на спину, а не то я сдохну. Учиха нервно хохотнул, приобнимая Сенджу, положив на разложенный плащ. До рассвета три часа. Ещё два часа до их нахождения шиноби из Водоворота. Два дня, и они будут дома, каждый занимающийся своими делами, лишь Тобирама будет изредка проводить холодными пальцами по забинтованному боку, вспоминая горячие руки. Четыре дня и Мадара придет к нему домой ночью, предстанет под сиянием зимней луны Конохи и вновь окутает согревающим теплом. Потом. Сейчас главное согреться, лежа, прикасаясь лишь плечами друг с другом и чувствовать тепло, расползающееся по телу, не кажущееся обжигающим.