От жизни к смерти и обратно

— Я не хочу туда идти, я не пойду. — говорил Вася, смотря в глаза Гришечкиной.       Он даже не стеснялся своих слез, не стеснялся своей истерики. Он даже не пытался этого сдерживать, потому что смысла в этом не было. Он лишь крепко сжимал кулаки, зажмуриваясь до боли. Надеялся, что так станет легче, что это поможет избавиться хоть от малой части тех эмоций, что сейчас разрывали его изнутри. Но все это вспыхивало новым пожаром, стоило Васе подумать, что пришел момент успокоиться. Гришечкина села перед ним на корточки, глаза ее тоже были покрасневшими и заплаканными, но Васе все равно казалось, что он переживает это тяжелее Гришечкиной. Тяжелее их всех. Она взяла его за руки, заставив посмотреть на себя. Васе было сложно это делать, он не мог видеть на ней это черное платье. Нет, ей не идет черный. А может, это Вася презирает этот цвет? — Ты должен, Вась. Ты можешь увидеться с ним в последний раз. Он хотел бы этого, я уверена. Ты должен там быть. — говорила Женя, даже не пытаясь улыбнуться, но голос ее был тихим и нежным. — Я не могу. Ты не понимаешь, это все моя вина, Жень. Я не уследил, я должен был быть рядом. Я должен был быть рядом, Женя. — нет, Вася не мог.       Он мог только сидеть в углу комнаты, сминая в руках чертов галстук, и плакать. Он не должен был позволить этому произойти. Он должен был оказаться с ним в сложные для него времена. — Я понимаю, Вась. Ты любил его больше, чем все мы вместе взятые. Ты любил его по-другому. Но в этом нет твоей вины, ты не знал, ты ничего не мог сделать. Но сейчас ты можешь поднять свою задницу, взять себя в руки и поехать с нами на чертово кладбище.       Вася кивнул скорее самому себе, чем Гришечкиной, но та кивнула в ответ и покинула комнату, дав Васе еще пять минут. Галстук ему завязывать не пришлось, он был на резинке, а пиджак надеть труда не составило. Он посмотрел на себя в зеркало, подмечая опухшее лицо, красные глаза и красные пятна, которые покрыли его шею и лоб после истерики. Плевать. Он пойдет так, и пусть кто-то попробует хоть слово ему сказать, Вася готов поклясться, что сломает этому человеку нос и пару ребер.       Он выходит на улицу и садится в машину Павлова на переднее сиденье. Тот хлопает его по плечу, а Вася лишь кивает, отвернувшись к окну. Машина трогается с места, и за толстым стеклом со скоростью проносятся деревья, дома, животные, люди. Люди, которые улыбаются и смеются, даже не зная о том, что кто-то переживает, возможно, свои самые тяжелые дни.       Вася хочет кричать. У него болит горло, он кричал всю ночь и смог уснуть лишь под утро, метаясь по кровати и вздрагивая. А теперь этих эмоций становилось лишь больше. Его мозг просто отказался осознавать то, что произошло. Отказался осознавать, что это вообще могло произойти.       Его мозг отказывался осознавать, что Калинкин погиб.       Вася много думал. «А что, если бы я приехал?», «А что, если бы я был рядом?», «А что, если бы я признался?». От этих мыслей становилось хуже. Он вспоминал Женин улыбчивый голос, когда тот отправлял Васе свои последние голосовые. Он вспоминал его тупые шутки и мемы, которые Женя кидал Васе перед смертью.       Вася как сейчас видит тот вечер, снова и снова прокручивая его в памяти, добивая себя окончательно. Вася помнит, как звонил Жене ровно двенадцать раз. Помнит, как сердце его начало биться быстрее и в ушах зашумело, когда плохое предчувствие скрутило все его внутренности. Помнит, как подгонял таксиста, пока тот ехал прямо к дому Калинкина. Помнит, как несся на его этаж пешком, упав на одной из ступенек и разбив колено. Но ему было плевать, мозг подсказывал ему, что нужно бежать, что что-то произошло, и Вася бежал. Стучал в дверь минут пять, а потом сам дернул ручку. Дверь легко поддалась, и Вася, не разуваясь, вломился в квартиру. Тут пахло алкоголем, освежителем воздуха с ароматом персика и Жениным шампунем с медом и имбирем.       Вася помнит, как он кричал, звал Женю, но в ответ была лишь гробовая тишина. Только холодильник жужжал где-то на кухне. Вася не сразу заметил полоску света, льющуюся из-под двери в ванную. Он начал стучаться, звать Женю, но ему не отвечали. Тогда он выбил эту дверь к чертовой матери. В нос ударил резкий запах крови, захотелось опустошить свой желудок, выблевать весь свой ужин. Женя лежал прямо на полу, рядом телефон со все еще включенным экраном, на котором был открыт диалог с Васей. Чуть левее телефона – маленькое лезвие. А возле лезвия – лужица темной крови.       Дальше Вася уже не мог. Отворачивался к окну, крепко зажмуриваясь и стараясь отбросить от себя эти ужасные воспоминания, но они вновь и вновь находили щель в его сознании и, словно через дыру в заборе, просачивались в мозг. Вася видел еще не высохшие дорожки от слез на побледневших щеках, видел разбитую о раковину губу. Глаза Калинкина были закрыты, а на лице сияло выражение спокойствия и безмятежности.       Мозг Шакулина тогда не воспринимал потерю почти самого дорогого человека, Вася до последнего думал, что Женя просто спит. Но, тем не менее, дрожащими руками набрал Гришечкину и дрожащим голосом, еле сдерживая слезы, просил ее вызвать скорую и забрать его. Вася не мог сам набрать номер службы спасения, но и узнать сам он не мог. Девушка что-то спрашивала, но Вася лишь попросил поторопиться.       Сейчас он едет, закрыв глаза, и эта чернота является его благословением. Мозг в итоге перестает рисовать в воображении разные картины, и Вася просто молчит всю дорогу, как и все остальные. Никто не смеет и слова сказать, поэтому тишину прерывает лишь жужжание двигателя и собственные мысли. Краем сознания Вася понимает, что он справится, что он должен справиться, что хотя бы попытается. Ради Калинкина.       По спине бегут мурашки, и Васе кажется, что в этой машине есть кто-то посторонний, кого никто не видит. Васе кажется, что он сошел с ума, но он готов поклясться, что чувствовал присутствие Жени, что слышал его голос. Нет, он точно сошел с ума, ему просто нужно отдохнуть и выпить. Вася знает, что скоро все пройдет, он уверен в этом. Все всегда проходит, рано или поздно становится легче. Время лечит, но не до конца, оставляет на сердце уродливые шрамы и рубцы, которые до конца жизни будут напоминать о пережитой боли, которые еще очень долго будут расходиться и причинять эту боль снова. — Куда мы едем? — спрашивает Гришечкина, тихо и хрипло, и Вася замечает, что они свернули в противоположную сторону от кладбища. — В храм. Родители Жени настояли на прощание. — сухо отвечает Павлов.       Вася вздыхает. Еще около часа, если не больше, придется выслушивать мужика с бородой, смотря на деревянный гроб и не отрывая от него взгляда. Нет, Вася знает, что это будет чертовски тяжелый день. Но он сможет, он справится, у него просто нет выбора. Ради Калинкина. Вася пытается отвлечься и вспоминает, как он помогал родителям Жене с подготовкой к похоронам. Специально покупал костюм, обувь, притащил свою парфюмерию. Помогал выбирать гроб, венки, покрывало, искал катафалк. Все это тоже, несомненно, приносит боль, но это лучше, чем видеть перед собой Женю, лежащего на полу в собственной ванной комнате. Они прибыли в храм последними, но всем было плевать. Они ведь прибыли вовремя, а это главное. К ним тут же подбежала мать Жени, крепко обняв каждого, и утащила Васю за собой, заставив сесть рядом с ней в первом ряду. Остальные сели сзади, и Вася затылком чувствовал нечитаемые взгляды. Вскоре в помещение занесли открыты гроб, оставив крышку у дверей, и поставили его у алтаря. Вася видел лишь часть тела Жени, все остальное закрыла ближайшая стенка гроба, но этого было достаточно, чтобы сердце сначала замерло, а потом застучало сильнее. Казалось, будто оно сейчас выпрыгнет из груди прямо в гроб и останется там, вместе с Калинкиным. Навсегда. Вася невольно усмехнулся этой мысли, выдохнув при этом так беспомощно и жалобно, что мать Жени сжала его руку в своей в знак поддержки. В зал вошел священник и встал у гроба. Вася смотрел на этого мужчину с длинной бородой и огромным крестом на шее. Шакулин даже не слышал, что тот говорил, какие молитвы произносил и что пел церковный хор на фоне. Видел лишь, как двигаются его губы, произнося слова, и как пальцы время от времени рисуют в воздухе крест. — Покойся с миром. — слышит Вася наконец басистый голос священника.       И, черт возьми, если бы не огромное распятие на всю стену, если бы не женская рука, сильно сжимающая Васину ладонь, то он однозначно сейчас встал бы и дал этому мужику в морду. Нет, не за провинность, не за дело, а просто за то, что попался под горячую руку. За то, что своими словами будто окончательно подтверждает смерть Жени, поставив в голове Васи печать.       Дальше все было как в тумане. Каждый подходил к открытому гробу и прощался. Вася тогда лишь коснулся пальцем щеки Жени и прошептал: — Я просто хочу, чтобы ты был рядом.       Затем погребение. Вася так хотел прыгнуть за гробом, в котором Женю опускали в эту яму. Он подходил к самому краю, когда бросал свою горсть земли в могилу, но что-то будто держало его за плечи, не давая сделать лишний шаг. И Вася покорно слушал эта силу, стараясь вести себя спокойно, стараясь унять дрожь.       И вот наступил момент, которого Шакулин ждал больше всего – поминки. Он пил, пил много, а Женин отец будто брал с него пример. Вася опрокидывал в себя стопку за стопкой, поначалу запивая водку сначала яблочным соком, а потом он начал пить спиртное, словно воду. Наконец он забылся, он забыл людей вокруг, забыл себя, забыл Женю. Павлов с Гришечкиной усадили его в машину и отвезли домой, после чего дотащили до кровати. А Васе было хорошо, не было переживаний, слез и смерти. Было лишь спиртное, крутящее голову, слово барабан на передаче «Поле чудес», и невообразимая легкость, сбивающая с ног. И этого было достаточно для мимолетно счастья.       Этого было достаточно, чтобы провалиться в спокойный и тихий сон, наполненный тьмой и Калинкиным.