ᴍʏ ɪᴍᴍᴏʀᴛᴀʟ

Когда наше время придёт, настанет пора уходить.

Остановись, когда будет лучший момент, и стрелки часов замрут.

Этот момент идеален, но время спешит дальше.

Остановись, мгновение. Я ещё не готов.

Rammstein — Zeit

Аврора отчаянно цепляет пальцами непроглядную тьму, где только что стоял Клаус, и в ужасе оглядывается, растерянно сканируя пространство. Она уже не в коридоре, но в Академии. В своей собственной комнате, заваленной игрушками и книгами. Посреди помещения в свете гирлянд переливается слегка покоцанными боками её круглый игрушечный стол для чаепитий, подаренный какой-то крупной корпорацией в качестве промо-кампании. Та маленькая девочка, что сидит за столом, покачивая двумя тонкими белёсыми хвостиками в такт собственному негромкому напеву пока не знает, что ждёт её впереди: страшная травма ноги, которая раз и навсегда захлопнет перед ней дверь в мир желанных танцев, побег из родного дома, апокалипсис, жизнь на развалинах мира, самая сильная любовь и самая страшная потеря. Пока этого ничего нет. Пока у неё есть только слегка покоцанный стол, картинка с балериной на стене, и целых полчаса субботнего утра на игру в чаепитие с игрушками. Она с упоением разливает воображаемый напиток в узорчатую керамическую посуду, расправляет платье на фарфоровой кукле, и вдруг с недовольством морщит маленький вздёрнутый носик.       — Ну, чего тебе? Иди отсюда! — ворчит она, глядя в сторону входной двери, где смущённо топчется неприкаянный Шестой. У неё всего лишь полчаса субботнего утра на игру, а Бену некуда притулиться, и он печально вздыхает на пороге её комнаты, грубо врываясь в идиллическую картину девичьей реальности.       — Можно с тобой? — обречённо выдыхает он.       — Нет. Нечего тебе здесь делать, — сурово отнекивается девочка, бережно прикрывая бледной ладошкой накрытый для воображаемых гостей стол. — Иди с Клаусом и Диего стрелять из рогатки.       — Не хочу. Диего вечно мухлюет, чтобы мне прилетало, — поморщившись, жалуется Бен.       — У меня тут званый вечер, а тебя я не звала, — с раздражением заявляет Семь, надув губы. — Уходи. Аврора роняет тяжёлую горькую слезу, и та неожиданно разбивается об узорчатый керамический ободок крошечного блюдца. Девушка моргает, смахивая с ресниц наваждение, и видит себя возле круглого игрушечного стола, вовсю побитого царапинами, сколами, разрисованного буйной подростковой фантазией. Она осторожно дотрагивается до пятна, которое когда-то въелось в поверхность кофейным отпечатком, и замечает сидящего за столом Шестого — взрослого, серьёзного, очень сурового Шестого, который бережно расставляет маленькие чашечки для воображаемых гостей.       — Бен, — зовёт она дрожащим голосом, глотая солёные слёзы со щёк. — Бен, это ты? Он переводит на неё взгляд: какой-то бессильно-злобный, болезненный, непривычно хлёсткий. Прежний Бен из детства никогда так не смотрел.       — Чего тебе? — грозно отзывается он, глядя будто даже не на сестру, а куда-то сквозь неё. — Иди отсюда. Аврора громко всхлипывает, опускается на колени, чтобы встать вровень с сидящим перед столом Беном, но тот настроен всё так же недружелюбно.       — Нечего тебе здесь делать, — почти с яростью говорит он, указывая сестре на дверь за её спиной.       — Бен, прости меня, пожалуйста, я совсем не хотела… Я так скучаю по тебе, мне так стыдно. Мне так тебя не хватало…       — Уходи. Номер Шесть срывается на крик, подскакивает с места и в один прыжок оказывается возле Седьмой, чтобы настойчиво вытолкнуть её прочь из комнаты. На мгновение, когда он оказывается рядом, Авроре кажется, что в его красивых раскосых густо-шоколадных глазах блестят слёзы бессильной злости. Но только на мгновение. А потом он грубо толкает её от себя.       — УХОДИ! — непривычно и жутко гремит всегда тихий Бен, и незнакомый, чужой его голос разрывает внутренности. — Уходи, пока не поздно! Аврора ничего не успевает понять или спросить, когда брат практически отшвыривает её к двери с такой силой, что она своей спиной сносит створки, а за порогом с криком проваливается в бездонную чёрную пустоту. Последнее, что она успевает увидеть — Бен смотрит ей вслед обеспокоенно, с болью, с отчётливо сияющими на широких скулах слезами, и порывистым жестом захлопывает одиноко висящую в тёмном небытие зелёную дверь её комнаты. А потом её принимает в свои объятия непроглядная невесомая тьма.

***

Аврора ощущает его ещё раньше, чем безмолвное пространство вокруг облекается хоть в какую-то картинку: въедливый мелкий песок, влажно облепивший пальцы, волосы, забившийся под тонкую ткань одежды. Россыпь крошечных камешков, сточенных настойчивыми волнами, хрустит под весом тела. В огрубевшие от жизни в пыльном даунтауне ноздри ударяет неповторимый запах чуть солоноватого, влажного воздуха, а потом мерный рокот прибоя отчетливо доносит до её слуха свою мелодию наперебой с резкими вскриками чаек. И Аврора порывисто садится, чтобы наконец увидеть этот пряный закат, мерцающий золотыми нитями на сыпучем песке, разлитый зыбким отражением по беспокойным пенистым волнам. Она идёт к воде. Бесцельно, неосознанно, просто потому, что это будто бы единственное, что остаётся. И ещё потому, что именно у кромки воды возвышается юношеский силуэт — слишком знакомый, чтобы насторожить или напугать — и безмятежно созерцает, как жадные языки прибоя облизывают края его ботинок. Сейчас здесь ей кажется всё чересчур очевидным и бессмысленным, чтобы говорить об этом, чтобы вообще тревожить идиллическую тишину момента. Она подходит сзади, чуть наклоняясь вперёд, чтобы прибрежный ураган очередным упругим порывом не снёс в сторону её негромкий голос.       — Пятый? Она выпускает это привычное, такое естественное слово из груди, словно кричащую над головой чайку из клетки. Не спрашивает, не удивляется, но мягко уточняет, с неизбежной улыбкой наблюдая за движением смоляных вихрастых волос, растрёпанных озорным ветром. И чуть слышный её полувздох-полувскрик тонет в очередном шумном буйстве прибоя. Не Пятый. Его иссиня-чёрные волосы, его широкий узкий рот, изогнутый в усмешке, его густые брови, картинно и выразительно вскинутые вверх, и его ямочка в левом углу щеки.. Его родинки, бисерной россыпью разлетевшиеся по бледному лицу. Даже его тёмные ресницы, хитрой вуалью прикрывшие её лазурно-голубые водянистые глаза. Осознание подстреливает её шальной пулей, очередным попаданием точно в грудь. И даже, когда эти разрозненные черты, собранные сумасшедшим художником в одном человеке, проступают отчётливо перед её затуманенными пеленой слёз глазами, она не смеет произнести вслух очевидное, давясь воздухом, захлёбываясь собственными иллюзиями, которые вдруг обрели облик.       — Не плачь, мама, — произносит он незнакомо сломанным серьёзным голосом с хриплой ноткой сочувствия и заботы.       — Какой же ты взрослый, — зачем-то выдыхает она плаксивым свистом, делая кривой и несмелый шаг вперёд. — Как ты вырос… Юноша оттеняет своё лицо ещё одной истинно-отцовской усмешкой, и прищуривает светлые глаза в сторону густеющего на линии горизонта заката.       — Я… я так мечтала тебя увидеть, — выдавливает Аврора, неверящим взглядом сканируя такие незнакомые и одновременно такие родные черты.       — Не могу сказать, что это взаимно, — вдруг с недовольством отзывается Ричард.       — П-почему? — несмело теряется Седьмая.       — Тогда бы это значило, что ты умерла.       — Дети должны хоронить родителей. Не наоборот.       — Может быть, в каком-то классном мире никто никого не хоронит. А в том, который есть — какая разница? Ты бы не хотела моей смерти, и я бы не хотел твоей. Аврора же только смотрит на него неотрывно, жадно оттесняя каждую его черту и каждый жест, точно печатью — в зрачках, в памяти, в душе — молясь о том, чтобы ничто и никогда не выветрило этот образ оттуда. И одновременно цепляется за ценность момента, пока он ещё не превратился в воспоминание.       — Но это несправедливо, — поджимает она губы. — Так быть не должно. Только не с тобой. Мальчишка вдруг запрокидывает голову вверх, шумно выдыхая напряжение вперемешку с горьким саднящим привкусом усталости. Смоляные пряди щекочут его длинную шею, а скулы сжимаются точь-в-точь, как у Пятого, когда он раздражён.       — Справедливости вообще не существует, — слишком взросло и уверенно заявляет он. — Всё вокруг — сплошная глупая случайность в бесконечной вселенной возможностей. Есть параллельные реальности, где до сих пор жив Реджинальд, где мой номер 075, где я занимаюсь траволечением. Но, ещё раз — какая разница, если сейчас мы встретились именно здесь?       — Ты управляешь временем! — закономерно возмущается Аврора, подставив ногу под очередной нахальный укус пенистой волны.       — И именно поэтому знаю, что с ним бессмысленно спорить. Перехитрять. Обманывать. Все, что остаётся — смириться. И распоряжаться тем, что оно даёт.       — Пока что оно только забирает.       — Ты просто не замечаешь, что оно даёт.       — Оно забрало тебя!       — И оно же дало. Аврора только отмахивается от слишком философской и потому бесконечной темы, словно кто-то проспойлерил ей, что упрямству её сына позавидует любой Харгривз, и смысл спорить с ним пропадает в тот момент, как только открываешь рот. Она склоняет голову, внимательно приглядываясь к подсыхающей на солнце горе песка, возвышающейся неподалёку.       — Этот песчаный замок… — напрягая память, она подходит ближе к приметной обветренной крепости с множеством тоннелей и крепостных стен. — Это ты построил его. Там. Давно. Я помню. И флажок из ракушки… Аврора вдруг порывисто оглядывается вокруг — беспомощно, и одновременно будто бы враз окрепнув в своих догадках.       — Это воспоминание. Твоё, — уверенно сообщает она сыну.       — Наше общее, — с улыбкой поправляет он. — Иначе ты не попала бы сюда. Один хороший день, в котором ты хотела оказаться в последний раз.       — Значит, это конец? — слишком спокойно спрашивает Седьмая, оглядываясь через плечо на бескрайний простор оторванного от материальной реальности пляжа.       — Зависит от того, что воспринимать, как путь, — уклончиво роняет очередную пространную метафору Ричард, опустив взгляд под ноги. У него тёмные, но совсем тонкие ресницы, подрагивают так, что угрожают осыпаться на угловатые щеки.       — Если смерть значит, что ты будешь рядом, то пусть, — упрямо заявляет Аврора, на что сын только поджимает тонкие губы в красивом изломе.       — Мы приходим одни и уходим одни. То, что после смерти все оказываются вместе — это иллюзия, красивая сказка для тех, кто боится одиночества, — отвечает он жёстко, будто бы даже без сожаления, а потом тяжко вздыхает.       — Но почему нельзя остаться здесь? В этом моменте? — не сдаётся Аврора.       — Время идёт даже после, — качает головой юноша. — Можно вернуться в момент, но остаться в нём — нет. Аврора изо всех сил старается остаться в моменте, но резкое головокружение вышибает и без того зыбкую опору из-под ног, а темнота, проскользнувшая под веки, слишком настойчиво тянет за собой. Она, кажется, неуклюже машет руками в поисках опоры, бездумно проваливаясь в черноту и пустоту, не успевает понять, где разрывается реальность, и вдруг ощущает непривычную вязкую тяжесть безвольного тела. На мгновение соприкасается с пронзительной болью, о которой уже позабыла, с разноголосым шумом лопающихся в ушах капилляров, с полыхающим в груди и венах огнём. Она исступлённо кричит, разрывая тлеющие лёгкие, рвётся куда-то всем несуществующим телом, а после очередной вспышки вновь растерянно оседает в прохладном влажном песке.       — Что со мной? — одними губами шелестит она в озабоченно склонившееся над ней мальчишеское лицо, беспорядочно дотрагиваясь до него плохо слушающимися ладонями, боясь обжечь прикосновением.       — Тебя вытаскивают, — он сияет светлой, какой-то совсем детской улыбкой и надеждой, будто ребёнок, случайно заблудший под Рождество в магазин игрушек. Аврора отчаянно мотает головой, сильнее прижимая к влажным щекам непривычно холодные руки юноши.       — Нет-нет-нет, я не хочу назад, я хочу здесь, хочу с тобой, — бормочет она бессвязно. — Риха, пожалуйста, ты же можешь сделать так, чтобы меня не спасли. Вместо ответа парень неожиданно грубее и резче перехватывает её обмякшую ладонь и резво тянет за собой, одним рывком столкнув их обоих в воду. Аврора по инерции отфыркивается и отползает вглубь, оборачивается в немом возмущении, и только теперь замечает, что сын настойчиво указывает ей на водную гладь, сурово нахмурив брови.       — Что за… — пытается выдавить она, но осекается и смотрит туда, куда он направляет: чуть дальше пенистой каймы волн, в зеркальную поверхность воды, где играют в догонялки солнечные блики, а за их пёстрыми разводами виднеется тёмный свод Академии. Неверящим взглядом Аврора вглядывается в знакомые пролёты с высоты своего небытия, выцепляет из бешеной чехарды силуэтов Грейс, склонившуюся над её собственным недвижимым телом. Авроре всегда казалось, что умершие люди похожи на спящих — недвижимые, спокойные, величаво-важные, застывшие навек с красивыми восковыми лицами. Таким был тогда маленький — неестественно бледный, точно прозрачный — Ричард, таким же описывала Бена в своих мемуарах Ваня.       Неуловимо изменившийся, будто бы сильно повзрослевший, неестественно серьёзный, и слишком пугающе красивый. Аврора, к своему удивлению, не оказывается красивой, и не походит на спящую. Она лежит на насквозь окровавленной кушетке, безвольно раскидав в стороны руки и неправдоподобно запрокинув назад голову с полузакрытыми глазами. Из развороченной груди торчат трубки, проводки приборов и какие-то нитки, а кожа, кое-где проступающая из-под алых грязных разводов, отливает в цвет меловой серой стены. Недовольно поморщившись, она хочет уже отползти от этого жалкого зрелища, но цепляется за движение в соседнем помещении, и механически переводит туда взгляд. На них. На сбившихся в кучу братьев — взрослых мужиков, подпирающих лица широкими ладонями, чтобы только удержать рвущиеся наружу эмоции. На скорбно застывшего Лютера, на скривившегося от боли Диего. На Клауса, который чуть поодаль ритмично стукается худой спиной о стену, раскачиваясь взад-вперёд, запустив пальцы в безнадёжно растрёпанные кудри. На Пятого, который давно бы уже прибил его за это раздражающее мельтешение, но сейчас просто полусидит-полулежит у дверей лечебного крыла, обхватив руками длинные острые колени и привалившись головой к бетону, и беззвучно что-то твердит одними губами, глядя в пустоту перед собой.       — Хочешь, чтобы он прошёл через это ещё раз? — хриплым окликом касается её уха Ричард, оказываясь рядом. — Я не уверен, что он переживёт.       — Пятый Харгривз переживёт всех на этой бренной земле, — отстранённым смешком роняет Аврора, всматриваясь в родные силуэты.       — Вопрос, как, — упрямо качает головой мальчик. — До чего он дошёл в первый раз — это не предел. Хотя и это было страшно. Аврора отнекивается, отворачивается. Хочет высмеять и обесценить чужое горе, как годами обесценивала своё собственное. Не хочет верить в то, что можно выдержать ту же боль, что она, только помноженную надвое. Легче сказать, что такой силы просто не бывает, чем честно взглянуть на то, что она способна сделать с человеком. Её близким человеком.       — Смерть — отстойная причина, чтобы не жить, мам, — вдруг заявляет Ричард с самым серьёзным лицом и лукаво смеющимися глазами. Аврориными, светло-лазурными глазами, которые пропускают солнечный свет и отблески воды, становясь почти прозрачным зеркалом для уместившейся в них вселенной. Она едва видит его за мутной пеленой слёз, которые тут же ловит и стирает со щёк мальчишеская ладонь. Она невольно засматривается на его пальцы — смугловатые, тонкие и длинные, как у отца.       — Ты такой красивый, — сквозь очередной всхлип сообщает она сыну, пытаясь улыбнуться. — Я даже не представляла, что можно вырасти таким красивым. Ричард усмехается невесело, и слишком долго и серьёзно смотрит в глаза напротив.       — Ты ведь знаешь, что я не вырос. Я никогда не вырасту. Аврора зарывается лицом в рукав и ещё раз громко и горько всхлипывает. А потом с надеждой поднимает вверх лицо, озарённое одухотворённой улыбкой и переливающимися бликами влаги на щеках.       — Это моя иллюзия? Сон? Представление о том, каким бы ты был сейчас? Или ты действительно где-то есть? — завороженно выдыхает она.       — Смотря, в какой реальности, — косо ухмыляется Ричард и подаёт ей руку с высоты своего исполинского, по сравнению с матерью, роста. — Пора. Она честно думала, что смирение накрыло и обняло её, как прибой обнял её безнадёжно промокшие лодыжки. Но шипучая волна отступает, а вместе с ней отступает и желание сдвигаться с этого волшебного места. Отчаяние шумит в ушах, накатывает, и врезается в безапелляционную уверенность Ричарда. Почему, чёрт побери, даже после смерти ей приходится расставаться с теми, кого она любит?       — Я не готова, Риха, — плаксиво стонет она. — Мне нужно ещё время. Юноша без усилий поднимает её на уровень с собой. Заглядывает в такие же, как у него, глаза — такие же лазоревые, умоляющие и затуманенные пеленой невыплаканных слёз. Смотрит с такой бешеной и беспомощной нежностью, что кружится голова.       — Я бы отдал тебе всё время мира, если бы только оно было у меня, — с горечью, нежностью, и бесконечным сожалением роняет он. — Но у меня… нас… есть совсем немного. Так что, если ты хотела о чем-то попросить — проси сейчас. Ею владеет одна-единственная мысль, и она срывается с дрожащих губ незамысловатыми глупыми словами.       — Дай мне шанс вновь увидеться с тобой. Дай мне… возможность оказаться с тобой рядом. Так прямо и просто. Без завываний о несправедливости, придирчивого взвешивания коэффициентов добра и зла на одно слишком очевидное желание. Если на что и тратить время даже после смерти — так это на правду. Которая, может, не звучит высокопарно, но звучит неприкрыто честно. И это всё, что требуется любой реальности или не-реальности. Голубоватое сияние с проблесками золота исходит от его ладони, накрывшей её подрагивающую руку.       — Всего один раз, — предупреждает Ричард, не отрывая взгляда от своих тонких пальцев, которые как-то слишком исступлённо вцепились в грубый рукав материнского пальто. Последняя неосознанная судорога конвульсивно сжимает и отпускает наконец. — Используй только в самый последний момент. Используй, когда не останется больше ничего. Аврора смотрит на свою плоскую ладонь, привычно вглядывается в росчерки линий судьбы, одаривая их снисходительным смешком: не работает ни черта. Ни яркая дуга жизни — такая глубокая, что будто бы делит ладонь пополам; ни залёгшая вдоль ребра пара колец в честь двоих детей. При очередном взгляде на руки ничего не меняется. Кроме понимания, что они махали, черпали воду, сыпали песок, но не сделали самого главного. А в следующее мгновение она уже прижимает к себе оторопевшего юношу, вынуждая его резко наклониться вниз и уткнуться вздёрнутым носом в её плечо.       — Посмотри на солнце, мам, — вдруг просит Ричард, пока она удивлённо вскидывает голову. — Оно так шло тебе, — горько, почти с сожалением добавляет он. Там, вдалеке, её встречает такой же карминово-красный закат, как раньше. Он похож на полыхающий в небе огонь — как в те вечера, когда они встречали заход солнца на берегу, вглядываясь в безмятежно шумящие волны. Этот отблеск полыхающего неба в её зрачках, как мелькнувший задорно блик собственных золотых локонов — и ей хочется верить, что он никогда не погаснет. Даже, когда она закрывает глаза, спасаясь от огненного жерла, в которое обратился солнечный диск, чтобы, как в том-самом-страшном-сне, вобрать в себя её беззащитную фигурку, заживо сжечь дотла. Последнее, что она ещё чувствует — всё её тело охватывает огонь. Раскалённая боль прорывается из середины груди, разрывает глотку, обжигает лицо, сжирает тонкую бледную кожу. Пламя бешено колотится в висках неистово громким и шумным стуком сердца, а потом разрывается последней гулкой вспышкой — и замирает навсегда.