ᴍʏ ɪᴍᴍᴏʀᴛᴀʟ

Удар поддых. И ты уже не в силах,

ни улыбнуться, ни прогнуться, ни сплясать.

Удар поддых. И хочется носилок.

Удар поддых. И хочется молчать.

(с)

Перезвон колокольчика над входной дверью проходится наждачной трелью по оголённым нервам. И, несмотря на пустующий в позднее время захолустный бар, Авроре кажется, что на неё пристально воззрились сотни глаз. Из присутствующих — только здоровенный лысый мужик за стойкой, больше похожий на неповоротливого маньяка-мясника, чем на шустрого бармена.       — Чего желает куколка? — поскрипывая золотом зубов, цедит он, голодным взглядом окидывая хрупкую ночную гостью, как случайно запорхнувшую бабочку.       — Повидаться с кукловодом, — с прищуром парирует Аврора и выкладывает перед сальным мужиком игральную карту, случайно найденную в кармане пальто. Тот мигом меняется в лице, и глядит на неё чуть ли не с суеверным ужасом. Только сейчас девушка рискует посмотреть прямо в его расширенные глаза и замечает, что они сильно отдают лиловым оттенком.       — Сразу бы сказали, миледи, — почти с обидой заявляет лысый амбал и кивает девушке на неприметный деревянный столик с табличкой «Забронировано». Провожает её подозрительным взглядом, а затем достаёт из-за стойки мобильный телефон и набирает пару цифр.       — Третий стол заказал "Кровавую Мэри", — сообщает он в трубку и, дождавшись короткого ответа, как ни в чём не бывало отправляет новёхонький аппарат в мусорку под барной стойкой, предварительно отделив аккумулятор. Вопреки фантазиям, вампир не выплывает зловеще из недр стены, а появляется из-за вполне тривиальной двери с надписью «Только для персонала». Без привычной громоздкой шляпы, сброшенной сразу при виде гостьи, он выглядит менее загадочным и почти безоружным. У него гладко прилизанные тёмно-медные волосы и высокий бледный лоб с яркими росчерками тёмных бровей. Хищный взгляд густо-рубиновых глаз пристально сканирует белокурую полуночницу.       — Какой приятный сюрприз, — бархатно ухмыляется он, присаживаясь напротив. Всполох алых огоньков обжигает помесью интереса и угрозы.       — Любезно с твоей стороны, но я почти уверена, что ты меня ещё за десять кварталов отсюда почуял, — заявляет Аврора, с вызовом откинувшись на спинку сиденья.       — Это не делает визит менее приятным.       — Ты всех можешь вот так… почувствовать? Или только меня? — припоминая их последнюю встречу, уточняет девушка.       — Зависит от того, насколько я этого захочу, — уклоняется от прямого ответа её собеседник, лукавым прищуром выуживая подробности неназванной сделки.       — Скажем, где-то на новую резиденцию для своего народа, — нарочито небрежно бросает Аврора. — Не захолустный бар, а, например, фамильный особняк размером с жилой квартал.       — Звучит неплохо, но чего-то не хватает, — вампир вздыхает с наигранной задумчивостью. — Или, вернее, кого-то.       — Не всё можно купить, — раздражённо режет Седьмая.       — Не всё можно купить за деньги, — поправляет её лукаво полуночный спутник. — Или за резиденции. Тем более, я бы не ставил сейчас на рынок недвижимости, на краю-то конца света. Аврора сжимает кулаки под столом и так напрягает лицо, что, кажется, со стороны сейчас похожа на Пятого.       — Тогда зачем вообще весь этот спектакль? Если всем, и тебе в том числе, завтра умирать?       — Мне-то что, — лениво отмахивается юноша, поморщив фарфоровый нос. — Это не первая катастрофа на веку человечества, нас она не касается.       — Допустим. Какая цена у твоей услуги?              — Око за око, так скажем, — темнит вампир. — Когда-то давно твой отец позаимствовал у меня литр крови для своих экспериментов. Он роняет фразы небрежно, как пыль с плеча.       — Человечество на грани, и внизу об этом знают. У нас много заменителей, но спрос на натуральность будет всегда, а при нехватке материала — спрос увеличится пропорционально цене.       — И что, мне вломиться в лабораторию и обнести там донорский отдел? Вампир морщится, от чего его идеальное фарфоровое лицо тревожится волной мелких нереалистичных трещинок.       — К чему такое вероломство… у нас там есть свои люди, они действуют осторожно, без ущерба для людского здравоохранения.       — Нет, такого добра у нас хватает, но это заморозка, полуфабрикат… как соевая котлета из микроволновки. Когда как свежий продукт — это словно изысканный стейк на открытом огне. Он говорит медленно, сладко, растворяясь в своих словах и аналогиях, будто уже чувствует во рту вожделенный солёный привкус.              — Я возьму за свою услугу один литр твоей крови, — оправившись, подытоживает вампир. — Свежей. При тех настроениях, которые царят сейчас внизу, такой экземпляр уйдёт с молотка в сотню раз дороже обычного. Аврора задумчиво стучит пальцами по столешнице. Выглядит, как чистая сделка, в которые она не слишком-то верит. Но худшее, что ей грозит — это смерть, которая и так наступает на пятки и демонически машет перед лицом последним календарным листом Земли.       — Согласна, — помедлив, кивает она, и опрометчиво быстро протягивает навстречу ладонь. Аврора не сразу понимает, что за странная жёсткая материя охлаждает её кожу сотнями ледяных искр, и интуитивно отдёргивает руку, когда вдруг замечает, что её обхватывает ответная ладонь вампира. Наощупь как мрамор — гладкая и холодная, без единой живой жилки, без подвижности. Идеально высеченная бездушная форма. По образу и подобию. На какой-то обрывок мгновения он позволяет себе скользнуть пальцами к пульсирующей вене под тонкой кожей запястья. Аврора, пристально наблюдающая за ним в этот момент, замечает, как трепещет острый кадык, когда вампир сглатывает жгучую жажду, как порывисто расширяются почти матовые зрачки, делая глаза пугающе чёрными и бездонными. И вырывает руку из чужой ладони.       — Без фанатизма, — предупреждает она, усмехаясь, и машинально потирает запястье — хватка у вампира железобетонная, как в тисках.       — Соблазняете, мисс Харгривз, — коротко и почти безэмоционально комментирует вампир, отступая на полшага.       — Можно Аврора. И, раз уж мы пожали руки, то…       — Джей, — юноша кивает на карту, которую Аврора последние минуты нервно крутит в пальцах. Джокер. И что она постоянно находит в парнях с таким самомнением? Или они в ней…

***

      Думай про неё. Я приведу. И Аврора думает. Про маленькую, пугливую, где-то отчаянную, бесконечно преданную семье Ваню. Стойкую, терпеливую — ко всем выходкам братьев и сестёр, к изуверствам и издевательствам отца, от которых остальным даже порой становилось не по себе. Она выдерживала всё. И сорвалась лишь однажды. Реджинальд с привычной размеренной порывистостью входит в кабинет, где проходит обучение детей. Сюда приходят нанятые им преподаватели, здесь Пого читает поучительные лекции, почти всегда в виде какого-нибудь мифа или занятной аналогии. Здесь Грейс беззаботно и наставительно щебечет о биологии, останавливаясь ровно там, где проходит граница боевых ранений и необходимой первой помощи. Сюда изредка, как на праздник, заглядывает и сам Реджинальд, приветствуя трепещущих воспитанников сухим кивком. Нечастые уроки старшего Харгривза никто не пропускает. Ни волынящий от всего Клаус, ни вечно занятая интервью и пиаром Эллисон, ни даже Бен, который обычно навёрстывает обучающую программу из лечебного крыла после очередной травмы на задании. Даже сейчас он замер за спиной подкидывающего ножи Диего с гипсом на руке, и пристально наблюдает за расхаживающим туда-сюда отцом с выражением праведного страдания на лице. Аврора откровенно скучает. Её не слишком трогают лекции Реджинальда, с куда большим удовольствием она бы послушала ещё одну мудрую притчу от Пого — там всегда есть, над чем подумать. Девочка косится через левое плечо на непривычно напряжённую Ваню, и пытается отпустить ей ободряющую улыбку, но та даже не смотрит в её сторону, во все глаза вперившись в сухую фигуру отца. Впрочем, оно неудивительно — после тех страшных унижений, которым он подверг Номер Ноль в прошлый раз. Как после её робкой просьбы не требовать в этот раз домашнее задание по причине болезни накануне, показательно вызвал её на середину комнаты, и, не забывая едко потешаться, заставил отвечать урок, которого она не знала, и о чём честно его предупредила. Девочка тогда едва не провалилась под землю от стыда и боли. Отец знал, что она была тихой перфекционисткой, и такое испытание ударило бы по ней сильнее, чем по той же Авроре, которая привыкла к нулям за невыученные уроки. Ваню же это будто бы сломало. И вот сейчас она наблюдает неотрывно за тем, как он меряет небольшое помещение размашистыми шагами. Мнёт в пальцах недавно вышитый собственноручно платок. Закончив с теорией, Реджинальд привычно ныряет за кафедру, где разложены приготовленные журналы учёта успеваемости, расписаний, и домашних заданий. Опускается в глубокое промятое кресло, чтобы таким же поверхностно-заинтересованным жестом подмахнуть записи о сегодняшнем занятии. И вдруг замирает на бесконечно долгое мгновение, так и не коснувшись чернильной каплей листка. Высокие своды комнаты прорезает внезапный, истошный, короткий вскрик. Чужой и незнакомый. Сэр Реджинальд Харгривз никогда не кричал от неожиданности — он будто бы заранее знал любой поворот и исход ситуации, и всегда был к нему готов. Но сейчас он так и не успевает понять, отчего вдруг тело пронзило страшной, резкой болью. Нетвёрдо и будто-бы боязливо он поднимается со своего продавленного кресла и лихорадочным, ищущим движением касается своего правого бедра, которое тут же подкашивается. Застывшие в изумлении дети на разные голоса вскрикивают, заметив, что бледная ладонь отца залита густой, тёмной, почти чёрной кровью. С тем же потерянным, остолбеневшим выражением он вновь опускает руку вниз, и с неприятным хлюпающим звуком извлекает из плоти на свет длинное острое шило. Он смотрит на него пристально, будто неверяще, а затем поднимает взгляд ледяных глаз на застывших в ужасе воспитанников, и режет спёртое пространство всего одним словом.       — Кто? Аврора вновь оглядывается через плечо, но на этот раз уже с беспокойством. Замечает бледное, как мел, лицо Вани, её побелевшие костяшки, сжавшие платок, и уже хочет посмотреть на остальных, но вдруг ловит призрачную тень усмешки на дрожащих губах сестры. Быструю, мимолётную искру торжества в её ореховых глазах.       — КТО?! — вновь грохочет Харгривз. Номер Семь вновь осматривает сиблингов. Семь детей перебрасываются растерянными, недоумёнными короткими взглядами. И только Ноль не отрывается от отца, от длинной сверкающей иглы, которую он сжимает в окровавленных пальцах. Он узнает. И он ей этого никогда не простит. Порыв в очередной раз обгоняет мысль, за что её так часто журит Мама, и на что недовольно хмыкает Реджинальд.       — Paenitet me, Pater, — звенящим голосом провозглашает Аврора, и ощущает, как её щёки заливает краской, а сердце наполняется праведным трепетом. — Это сделала я. Взгляд Вани в тот момент она клянётся не забыть никогда. И помнит до сих пор. Она задумчиво глядит на руку, перехваченную плотной повязкой чуть ниже локтя. Под бинтом пульсирует напряженная донельзя вена, и Аврора думает, сколько же в ней вообще крови, раз хватает на все нужды сиблингов, и она сама до сих пор не рухнула обезвоженным трупом. Разве что, голова кружится, да городской пейзаж, по которому её тащит Джей, слегка плывет перед глазами. И даже нет сил удивиться наглухо затонированной чёрной машине с камерой наружного вида, по которой ориентируется вампир. Интересно, он сам её сконструировал, или у них там даже такое производство налажено…? Аврора устало отпускает вожжи контроля, которые клялась рядом с вампиром сжимать до зубного скрипа, и прикрывает глаза. Путь до кривоватого двухэтажного здания на отшибе города пролетает под темнотой её век. В реальность вытряхивает резкий толчок тугого тормоза и далеко не элегантный визг шин о брусчатку.       — Можно и поосторожней, тут не всем повезло быть мёртвыми, — бурчит Седьмая под нос, неодобрительно и сонно покосившись на ухмыляющегося Джея, который уже выскочил, чтобы подать ей руку.       — Ваня здесь? — с подозрением оглядывая невзрачное строение, интересуется она. Вампир неопределённо ведёт плечом.       — Твоя мысль о ней привела сюда.       — Отлично, теперь ещё и я виновата, если твой внутремозговой навигатор сбоит, — ворчит девушка, обнаружив всего одну глухую входную дверь и дёрнув её наудачу. Дверь приоткрывается со скрипом, впуская незадачливых ищеек в темноту длинного коридора, в конце которого сквозь приоткрытую створку слышится звон посуды и довольно громкая возня.       — Подожди здесь, — обращается Аврора к Джею, который, с показным безразличием заложив руки за спину, покачивается на каблуках лакированных туфель. — Не хочу её пугать незнакомыми мордами. Он равнодушно хмыкает, не меняя позы и занятия. Номер Семь громко зовёт сестру и осторожно толкает дверь. Но она совсем не готова к тому, что ей приходится там увидеть. Маленькая закоулистая квартирка разрушена так, будто по ней прошёлся смерч, или как минимум банда грабителей. Тут и там раскиданы вещи, грубо выдернутые со своих мест — словно их наспех расшвыривали в разные стороны. Невольно напрягшись, Аврора ещё более опасливо ступает по ковру из битого стекла вперемешку с трухой и ворохом тряпья. Теперь ей откровенно страшно за то, как с этим местом может быть связана Ноль, и поэтому она невольно вздрагивает, когда слышит слабый стон за поворотом очередной узкой стены. Девушка готовится выскочить на помощь сестре, пригибается, как кошка перед прыжком, но вдруг видит, что на полу беспомощно растянулся никто иной, как многоликий маньяк Гарольд Дженкинс. Правда, сейчас от грозного сталкера и убийцы остался только что сдавленный предсмертный писк, вырвавшийся из осыпанной ножами груди, да последний судорожный выдох в склонившееся над ним бледное скуластое лицо, искажённое потусторонним сиянием и гримасой ярости.       — Ваня! — испуганно окликает сестру Аврора. Номер Ноль разворачивается резко — так, что её мерцающие жутким белым светом глаза почти ослепляют Седьмую. Девушка жмурится и отворачивается, спасаясь от сумасшедшей яркой вспышки, и почти не придаёт значения болезненному уколу в районе груди, думая, что это ожог от всепоглощающей волны сестринской ярости. Когда сияние гаснет и до неё доносится страшный вскрик сестры, она открывает глаза. Сперва она видит безжизненное тело Дженкинса, растянувшееся в коридоре, утыканное ножами и острой утварью. И только, когда Ваня в бессильном ужасе опускается на колени, Аврора замечает, что из её собственной груди торчит массивная рукоять. Как-то механически тупо она смотрит на металл, проткнувший кожу и плоть, на стекающую вдоль по животу кровь и не понимает, откуда она взялась. Машинально делает пару нестройных шагов навстречу воющей от страха Ване, а потом оседает в чьи-то невероятно крепкие и сильные объятия. «Лютер?...» — мелькает безумная мысль прежде, чем приходит боль. Она накрывает неотвратимой бушующей волной, разрезает пространство на обрывистые лоскуты, выборочно выключает картинки реальности, как взбесившийся киномеханик, вздумавший раскромсать плёнку. Стремительной чёрной тенью мелькает чей-то незнакомый силуэт, и в поле зрения вусмерть перепуганной Вани появляется высокий бледный юноша.       — Я ей помогу, — хладнокровно заявляет он, без усилий удерживая на руках обмякшую дрожащую Седьмую.       — Ты… кто? — с трудом выдавливает Ваня в растерянности. — Уходи отсюда, я тебя не знаю.       — Меня не нужно знать, чтобы понимать, что вариантов у вас не много, — деловито бросает парень, которого Ноль не вышвырнула только потому, что он как-то слишком бережно держит Седьмую. — Скорая не успеет, да и что ты им скажешь? Что зарезала родную сестру?       — Это тебя вообще не касается, — распаляется Ваня, которую словно ткнули не насмешливой фразой, а раскалённой кочергой. — Убирайся вон! Ване кажется, что незнакомец настроен решительно, и вот-вот нападёт на неё, лишь бы забрать бессознательную Аврору с собой. Ваня не понимает, кто он, откуда взялся здесь, и что ему нужно, но интуитивно ощущает, что, несмотря на очевидную безвыходность, доверять ему нельзя.       — Убирайся вон, — угрожающе повторяет Номер Ноль, впиваясь взглядом в высокую фигуру. Под вибрацией её грудного голоса вздрагивают все поверхности в доме Леонарда, вздрагивает его бездыханное тело, утыканное злосчастными ножами, вздрагивает и сам чужак. Вздрагивают даже бледные, отливающие страшной синевой закрытые веки Авроры.       — Мисс Харгривз, одумайтесь, — тихо шипит непрошеный гость. — Вы уже натворили дел…       — Я. СКАЗАЛА. ВОН! К пульсирующим вискам подступает волна ярости, но в этот раз Ваня перехватывает контроль. Она чуть вскидывает голову, глядя в одну точку — на дурацкую, запоминающуюся огромную шляпу на голове незнакомца. И в эту точку посылает очередной импульс, утащивший за собой почти единственное, что осталось нетронутым — скрипку. Инструмент со свистом рассекает воздух и, возмущённо гудя струнами, врезается в парня. Обычного человека от такой силы удара просто разнесло бы к чертям, а этот только отлетает в стену и своей каменной спиной пускает по ней змеистые трещины. Но Ваня даже не смотрит в его сторону. На негнущихся ногах она кидается к Авроре, которая лежит там, где он выпустил её из рук.       — Пожалуйста, пожалуйста, держись, прости меня… — беспорядочно лепечет Ноль. — Мы сейчас поедем домой, всё будет хорошо, ты слышишь? Пусть всё будет хорошо, пожалуйста. Я тебя не оставлю, Аврора, я с тобой… Её шёпот тонет в слезах и рокоте мотора машины Леонарда, из которой Ваня выжимает максимальную скорость по пути в Академию.

***

Пятый всегда кричал. Все давно адаптировались к его не по годам буйной невыдержанности, привычке повышать голос и доносить себя до остальных исключительно воплями, спорить до кровавой пены на губах и гулко рявкать, чтобы привлечь к себе внимание. Но это всё кажется детской глупостью по сравнению с тем, как он кричит сейчас, когда оборачивается через плечо от негромкого разговора с Диего и впивается взглядом в страшную ношу ввалившейся в Академию Вани. Это даже на крик не похоже — скорее страшный, рвущий лёгкие и душу вой дикого животного. Короткий. И от того только более жуткий. Ему сейчас не пятьдесят сварливых бывалых лет. Ему снова тринадцать, когда он грязными дрожащими руками откапывает из-под пыльных завалов своих родных. Ему снова двадцать три, когда он прижимает к себе безвольное маленькое тело и бессильно зарывается пальцами в смоляные, как у него самого, волосы. Этими руками он сейчас вцепляется в тяжёлое влажное пальто, в насквозь пропитанную алым рубашку, лихорадочно нашаривает под ней пульс, и замирает вместе с разрывающей барабанные перепонки тишиной. Невидящим безумным взглядом он озирается вокруг, и везде — только кровь. Только невыносимая боль и парализующий страх — вновь его верные спутники в бесконечности бытия.       — ГРЕЙС! ГРЕЙС! НЕТ! — метаясь, как безумный орёт он, надрываясь до хрипа, до потери голоса. Откуда-то сбоку вдруг появляется Мама без дежурной улыбки, и даже какое-то время медлит, глядя на залитые кровью носилки, куда более-менее функционирующие братья сгрузили Аврору.       — Грейс, помоги! — взывает к женщине Пять, едва стоя в дверях лечебного крыла, пока Седьмую завозят внутрь. — Возьми… возьми всё, что нужно: кровь возьми, хоть всю, орган любой, даже сердце, даже не спрашивай, ты слышишь меня?! — он тараторит невпопад, срывающимся голосом от свистящего шёпота до хриплого крика. Мама не щебечет привычно, не успокаивает, не отвечает, только сосредоточенно хмурит тонкие аккуратные брови и отбрасывает с лица идеальный локон, запачканный кровью Седьмой. Двери наглухо захлопываются перед юношей настолько резко и мощно, что, кажется, нет такой силы, которая откроет их вновь.       — Впусти меня, тупая ты машина! — ревёт Пятый, навалившись на массивные створки, в бессильной ярости срывая резные ручки с металлических вставок, пока его силой не оттаскивают в сторону.       — Отпустите меня! — требовательно, исступленно голосит он, пока Лютер с Диего на пару волокут его вдоль по коридору прочь от лечебного крыла, где на мгновение повисла пугающая тишина. Его с трудом удаётся дотащить до парадного холла — пустующего и просторного, настолько необъятного, что теперь, когда стены и своды буквально пропитывались всеобщим ужасом и отчаянием, усиливая его сторицей, и вовсе казалось, будто он один в целом мире. Снова. Как в самом страшном своём кошмаре наяву.       — Да успокойся ты! Стой! Ты ей сейчас ничем не поможешь! — с болью рычит ему в ухо Второй. Но Пятый уже ничего вокруг не видит и не слышит. Одним диким рывком вывернувшись из сильного хвата Диего, он в одну вспышку преодолевает расстояние до дверей лечебного крыла, и что есть мочи колотит по ним, сотрясает их со всей дури, а силы всё не покидают его. Но, даже когда от массивного железного засова не остаётся и следа, дверь не желает поддаваться, словно кто-то с мясом припаял её с той стороны.       — Пятый, успокойся! — взывает Лютер, который ещё вчера был в таком же бессильном отчаянии, и даже больше остальных понимал, каково сейчас брату. — Ты не один! Ты больше не один! Мы все здесь, и мы спасём её, слышишь?! Спасли мир, спасём и Аврору!       — Ты не понимаешь! Не понимаешь! — Пятый хрипит, из последних сил отбиваясь, брыкаясь по инерции в медвежьем захвате Первого. — Вся жизнь… я всю жизнь… Не нужен мне никакой мир! Никто не нужен! Его бессвязные глухие хрипы затихают в трагичной тишине и крепких объятиях Лютера. Первый почему-то думает про то, что именно этого ему самому не хватало вчера, когда такая же страшная опасность нависла над Эллисон. Мрачную тишину разрезает осторожный, дрожащий голос из холла:       — Там был какой-то странный… человек? — выдавливает Ваня, не решаясь даже взглянуть на братьев. — Он сказал, что хочет ей помочь, но выглядел, как маньяк. Как будто специально… специально пришёл именно для этого. Я не знаю, никогда его раньше не видела… Пятый издаёт странный звук: не то очередной хрип, не то понимающее хмыканье. Лютер оценивающе оглядывает его, и, поняв, что тот обессилен и не собирается никуда рваться, вдруг резко поднимается на ноги и в два размашистых шага подходит к Ване.       — Помочь с чем? — угрожающе нависнув над сжавшейся в комок вины сестрой, грохочет он.       — Помочь… Авроре… когда это всё случилось… — бескровными губами лепечет Ваня.       — А что случилось? — продолжает давить Номер Один, приковав к своей громоздкой фигуре настороженные взгляды братьев. А Ноль, кажется, уже окончательно врастает в пол под своими заляпанными чужой кровью ботинками, и только отчаянно цепляется беззащитным взглядом за категоричного, разъярённого, какого-то неестественно огромного старшего брата.       — Лютер, я… я правда не понимаю… — из последних сил выдыхает она почти без звука. — Я не хотела… я ничего такого не хотела… ты же видишь, я привезла её сразу, я так испугалась.              — Ты испугалась того, что мы всё узнаем про тебя, да?! Не смерти Эллисон и Авроры, и даже не того, что ты с ними сделала, а того, что МЫ узнаем, — внезапно выпаливает Лютер прямо в ее перекосившееся болью лицо.              — Лютер, послушай, я правда, правда не знаю…              — Хватит врать! — рявкает Первый, и с одного неожиданного резкого удара отшвыривает Ваню в другой конец коридора, безжалостно наблюдая за тем, как её маленькая хрупкая фигурка, обмякнув без сознания, съезжает вдоль по стене.              — Лютер, ты ебанулся? — рычит Диего, подлетая к месту происшествия наперегонки со встревоженным и растерянным Пятым.              — Присядьте, парни, — хмуро осаживает их Номер Один, не отрывая взгляда от растянувшейся на полу Вани. — Эллисон и Пого кое-что рассказали мне о том, на что способна наша… сестричка.

***

Клаус не лезет в разборки, и держится подальше от душераздирающей сцены. Он не может находиться там, не может шлёпать босыми ногами по залитому её кровью полу. Не может даже смотреть на жуткие разводы, на осязаемое свидетельство того, что всё это — реальность. Он просто идёт — не глядя, бесцельно, быстро, режет размашистыми шагами пространство, которое словно угрожающе сужается вокруг него. Сам не замечает, как начинает бежать. Снова бежать — от своих кошмаров, от боли, от страха, который ледяными, как у мертвеца, ладонями сжимает горло. Сделав два бессмысленных круга по первому этажу, на крутом повороте врачебного крыла он спотыкается, неловко взмахивает руками, как птица в полёте, и только чудом не обрушивается на пол с разбегу. Удачно тормозит о каменную стену, и опирается на неё же, чтобы отдышаться. Впитать её благоразумное хладнокровие и устойчивость. Аврора, бледная и растерянная, слабо пошатываясь, выруливает из-за угла и озирается вокруг затравленным, ищущим взглядом. Он тут же кидается к ней, путаясь в мыслях и безнадёжно развязавшихся шнурках.       — Господи, слава богу, слава всем богам, ты здесь! — рвано выдыхает он. — Я так боялся, боялся, что не смогу тебе сказать… Седьмая смотрит на него испуганно, неверяще, словно не до конца ещё понимает, где вообще находится.       — …как я люблю тебя, — срывающимся голосом говорит он. — Как мне стыдно. Я знаю, это была случайность. Но не ошибка. Для меня точно нет, слышишь?       — Ошибка тоже может быть чем-то прекрасным, — пространно роняет Аврора, ощупывая зашитую руками Грейс рану.       — Это другое. Не об этом. Послушай! — привлекает её внимание Клаус, обхватив ледяными ладонями бледное девичье лицо и заглядывая в большие блестящие глаза. — Ты даёшь мне смысл жить, просто находясь рядом. Уже хотя бы потому, что сейчас вернулась из самой страшной ситуации, которую я только мог представить. Остальное уже кажется таким… таким мелким… Ещё слегка заляпанные кровью губы Авроры вздрагивают, будто она отчаянно хочет что-то сказать, но не решается. И без того водянистые лазурные глаза наполняются солёной влагой, которая стекает по запыленным щекам и по пальцам Клауса.       — Я же знаю, что не выиграю в этом соревновании… с ним, — ещё тише говорит он, поджимая губы на её потерянный всхлип, и пытается улыбнуться какой-то светлой, одухотворённой улыбкой. — Но просто быть рядом, просто ты… живая… это уже достаточно. Я охренительно испугался за тебя. С трудом отпустив её, он отходит на шаг, зарывается руками в собственные вымокшие от бега и волнения кудри, выдыхает комьями напряжение. Ему кажется, что сейчас, уж вот сейчас нужно точно быть честным до последнего чёртового слова. И это слово даётся ему хрипом в пересохшем горле, и безуспешной попыткой не ловить её ищущий, открытый, доверчивый взгляд.       — Я зачем-то тогда обманул тебя, просто глупо струсил, но… я вижу Ричарда, — с огромным усилием выкашливает Четвёртый, и наконец решается заглянуть в глаза напротив. А Аврора смотрит на него как-то странно: смущённо, неверяще, и одновременно замерев в леденящем ужасе. Подходит на шаг ближе, срезав последние сантиметры и тайны между ними, слегка приподнимается на цыпочках босыми ногами, и почти касается губами его уха.       — Я тоже, — будто по секрету, почти беззвучно шепчет она, разом обрушив весь хрупкий иллюзорный мир вокруг.       — Клаус! — резко окликает его со спины запыхавшийся, взъерошенный и встревоженный Диего. — С кем ты разговариваешь? Побелев до кончиков пальцев, Четвёртый порывисто оборачивается. Его дрожащая рука бессильно зачерпывает пустоту. Авроры рядом уже нет.