Терапия

Попадание сюда было одним из худших случаев в его жизни — сестра посчитала, что его состояние уже совсем плачевно. Перестраховщица. Он отлично держался большую часть времени… до инцидента на работе. Аппаратура не человек, он же не нападал ни на кого. Нет смысла засаживать за такое в эту тюрьму с ночными криками и тонкими одеялами. Он лишь сломал чёртов кулер, но кто виноват, что тот не хотел нормально лить воду! Он стойко выдержал нападки другого сотрудника за минуту до этого, но сорвался ведь не на него. Состояние самой больницы было очень даже неплохим, а вот персонал не располагал профессиональностью — воровали успокоительное и другие медикаменты, перепродавали их; забывали о пациентах и не упускали случая задеть — словами или физически; увеличивали дозу и уменьшали бешенными скачками — у кого-то даже начиналась ломка. Он обычно не вспыхивал моментально — подолгу сидел, чувствуя, как дрожь идет по мышцам, как копится злость под коркой мозга. Изредка он приходил в слепое бешенство, устраивал в палате бардак, всё больше и больше напрягаясь в этой бетонной клетке. Еще реже задыхался, колотя себя по ногам и испытывая такую тоску и злость, что в солнечном сплетении щемило. Дышать с каждым разом становилось труднее, его начинала пугать запертая на ключ дверь и теснота коридоров. Он боялся и злился, кичась перед персоналом, другими больными… перед всеми. А обычно, просто исподлобья, поглядывал на слишком громко тикающие часы, сжимал и разжимал руку в кулак при виде больно шумных, надоедливых обитателей больницы, обкусывал губы, пальцы, щеку изнутри, становясь абсолютно спокойным только после препаратов. Всё это прописано в карте, но половина проигнорирована, половина забыта. От медикаментов сильно болела голова и тошнило — он рвался, лишь бы не кололи, лишь бы не трогали. Последний санитар вовсе глумился: «Ты кололся, как пропащий, и заработал глюки, псих, а теперь не можешь и маленького укольчика перетерпеть?» Странно, что никто не вмешивался в это всё большее утопление медицинского учреждения. Но те, кто здесь лечился, лишь больше сходили с ума. На днях повесился шизофреник из дальней палаты. Остальные больные считали, что окончил свои дни он уж точно не сам — боялся вставать выше, чем на одну лестничную ступеньку, потому имел трудности в жизни. А тут взобрался на самый высокий табурет, какой только мог найти в столовой. Джерри отвлекся от легких пощипываний собственной руки, вырвался из раздумий, туманно оглядываясь. Его должны были направить к новому мед-спецу (прошлый уволился по личным причинам), усадили за час раньше приёма в полном одиночестве (вечерние часы отличались тишиной и пустынностью коридоров). Он снова уставился в одну точку, закинув на кушетку длинные ноги и скрещивая руки на груди, тут же вздрогнув — ощущения снова заставляли вспомнить надетую на него смирительную рубашку (она, ослабленная, приносила чуть меньше неудобств). Начав тщательную процедуру обкусывания лишней, по его мнению, кожи с губ, он снова оглядел пустой коридор. Оставалось минут двадцать до прихода нового врача, а действие успокоительного медленно проходило: он начинал раздражаться. Юноша фыркнул, решив поразмыслить: он не считал свой диагноз правильным (тревожно-астеническое расстройство) — половина симптомов не подходит. Он не плаксив и не легкоутомляем. Будто «специалист» ткнул в первую попавшуюся страницу в справочнике психических заболеваний и выдал написанное на избранной строчке. Это раздражало — впрочем, как и все остальное. . . . День был, как всегда, ничем не примечательным и ничего не предвещало неожиданного принятия на работу — парень только вышел из дома в магазин, как пришедшее уведомление о новом сообщении заставило его встрепенуться, ускорить шаг и вовсе побежать, лишь бы скорее вернуться в свою обитель и тщательно обдумать происходящее. Его взяли на работу. Санитаром психологической клиники. Конечно, вариант не из лучших, учитывая то, насколько всё в этих лечебницах гнилое — речь идёт вовсе не про бетонные стены и полы, пропахнувшие плесенью, болью, страхом и проблемами. Действительными проблемами, болезнями, расстройствами, которые никто не лечил и лечить не собирался… Просто пичкали препаратами бедных пациентов, оставляя их наедине с собой в запертой комнате, стремящейся раздавить тебя сжимающимися в одной точке холодными стенами. Этот холод витает повсюду, он медленно ласкает тела больных, постепенно пробираясь внутрь, в мозг, в душу, в мысли и начинается истерика, паника, крики. От страха, от одиночества, от непонимания окружающих, от холода, от недостатка внимания. Пациенты ненавидят место, где они находятся, они мечтают выйти оттуда и перестают показывать себя — если они могут сдержать как-либо свою ненормальность, они это сделают без сомнений, лишь бы выписали как можно скорее, лишь бы не видеть больше этих стен, не чувствовать этот холод не только от бетона, но и со стороны врачей, пичкающих их лекарствами и проворачивающих ключ в промерзлом изнутри дверном замке. Что же Эрик там забыл? Он хотел изменить это место. Да, звучит смешно и парень на самом деле фыркнул, зарывшись рукой в прямые чёрные волосы с виднеющейся проседью, убирая их с глаз, куда они спадали разноцветными прядями. Надо бы сходить в салон и покраситься… Чтобы перекрыть седину прошедших лет, сделать вид, что в жизни всё прекрасно, чтобы помогать людям чувствовать себя легче, не напрягаться, не загружать себя чужими проблемами. Седой в 21… Это то, чем похвастаться уж точно нельзя, потому, вместо того, чтобы отшучиваться и выставлять себя клоуном, Картман красился в противоположный белому цвет — черный, глубокий, отражающий его характер и видение жизни. С безразличным выражением лица, механическими движениями, Эрик взял с полки хлеб, даже не проверив дату, первый попавшийся пакет молока и десяток яиц. По классике, обыкновенный набор холостяка, но не стоит недооценивать это дешёвое трио. Хлеб в яйцах, омлет, яичница, яйца, сваренные вкрутую, в мешочек, всмятку, тосты, скрамбл, яйца пашот, просто молоко, как напиток — всё это блюда, которые можно сготовить из данных трёх ингредиентов и это ещё не полный список. Сложив это всё в корзину и пройдя к кассе, юноша обвёл отстранённым взглядом фиолетовых глаз прилавок за спиной кассира, остановив его на разноцветной упаковке, текст на которой гласил «ИМПОТЕНЦИЯ». Это заставило парня усмехнуться, но точно не поменять своего решения, так что он махнул рукой, показывая на пачки, которые, впрочем, находились совершенно в другой стороне, пробормотав немного грубоватым от долгого молчания голосом: — Мне одну. «Richmond Vanilla», — Да, парень курил. Но не постоянно, пачка дорогих сигарет всегда лежала у него на всякий случай, для переживания жизненных трудностей. Разве можно экономить на собственном успокоении? Брюнет задумчиво покрутил переданную картонную упаковку в руках. Ванильные. Он любил сладкое. Улыбка, прикрытые глаза, приложенная к кассовому аппарату карта, поглаживаемая в кармане куртки большим пальцем пачка и вот он уже стоит у подъезда своего дома, роящийся в карманах в поисках ключей. После недолгого поиска, он звякнул связкой железяк, приложил магнитный ключ к домофону, отворя дверь, и зашёл в свой дом, выдохнув с неким облегчением. Картман взлетел на шестой этаж одним махом, не вызывая лифт, и быстро проник в свою квартиру, закрыв за собой дверь, провернув ключ со звонким щелчком в скважине. Скинув куртку, Эрик повесил её на крючок, снял кроссовки и прошёл в комнату, поставив пакет с продуктами у кухонного стола. Находясь в путах своих мыслей, юноша улёгся на диван, включив телефон и рассматривая, наконец, пришедшее сообщение. Приглашали на собеседование, датированное шестью часами вечера завтрашнего дня. Только пришедший домой, фиологлазый уже натягивал куртку, выходя из квартиры и выдвигаясь в сторону ближайшей парикмахерской, где всегда делал стрижку и имел возможность проходить на приём без записи, изредка даже получая скидку за частое посещение. Прозвеневший дверной колокольчик, сопроводившая его приветливая улыбка девушки, стоящей на ресепшене, звонко крикнувший попугайчик и звуки работающего фена и клацающих ножниц — первое, на что можно было обратить внимание при попадании в это место. Парень прошёл в основную залу, махнув с лёгкой улыбкой своему старому знакомому — парикмахеру, работающему здесь уже на протяжении долгого времени, тут же усаживаясь в свободное кресло, с полным пониманием того, что как только Маркус закончит, он приступит к обслуживанию его шевелюры. Покопавшись в телефоне некоторое время, Эрик всё же поднял голову, посмотрев на шатена, провожавшего довольного клиента и вскоре подошедшего к нему. — Привет, дружище! Что привело тебя сюда? — Проговорил он в своей привычной весёлой манере, проведя рукой по чёрным прядям. — Хммм… вижу, ты пришёл покрасить волосы. Нужно ли что-то ещё? — Протянул работник, опередив парня, едва успевшего открыть рот. — Ах, мне бы ещё челку немного подровнять… очень лезет в глаза, — Уточнил психолог, еле заметно кивнув головой и послушно отстранившись от спинки стула, чтобы парикмахер мог обернуть вокруг его тела клеёнку. Картман был благодарен Маркусу за его невероятную проницательность. Тот заметил его отстранённость ещё с самого начала и весь процесс стрижки прошёл молчаливо и спокойно, что дало брюнету возможность привести свои мысли в порядок. Закончив, сотрудник выключил фен, которым последние десять минут сушил подстриженные и красиво уложенные идеально чёрные пряди и убрал клеёнку с плеч посетителя. Протянутые купюры взял без лишних вопросов и не стал отговаривать от уплат — всё же на такой щедрости далеко не уедешь. За подобное и от работы отстранить могут. Он лишь слегка приобнял знакомого на прощание, проводив его счастливым взглядом. Вновь вернувшись домой, Эрик взглянул на часы: не так уж и поздно, завтра он может проспать весь день. Обычно в такое время он ещё не ложился, но, понимая, что завтра нужно встать бодрым и выспавшимся, завёл будильник на четыре часа дня, снял уличную одежду и завернулся в одеяло, разложенное на диване. Прикрыв глаза и недолго полежав на постели, парень вскоре уснул, негромко посапывая. Звон будильника был услышан и выключен брюнетом сразу — странно ставить его на столь позднее время, он без промедления встал с лежбища, пройдя в ванную, чтобы умыться для бодрости и почистить зубы. После непродолжительных водных процедур он проследовал на кухню, взял из магазинного пакета молоко, недовольно нахмурив брови. Он забыл убрать его в холодильник перед сном. Но так быстро оно вроде не пропадает, потому парень быстро приготовил яичницу, налил в кружку немного молока, перекусил и, одевшись в привычную ему одежду — свободный свитер, заправленный в однотонные брюки с накинутой сверху курткой и обув кроссовки, покинул свой дом, направившись к месту его первой настоящей работы. Находилась клиника на отшибе, на окраине города, потому добираться туда пришлось долго и муторно на общественном транспорте. Благо, на середине пути сидячее место освободилось, что позволило санитару расслабиться, протянув затёкшие ноги вперёд. Прибыв, наконец, на конечную остановку автобуса, парень вышел из транспортного средства и пошёл к зданию, видневшемуся неподалёку. Путь до него занял не больше 10 минут и вот он уже проник внутрь, пройдя в холл, где его вполне приветливо встретил работник лечебницы, показав рукой, мол, проходите за мной. Он довёл его до конца коридора, не сказав до этого ни слова и начал говорить: — В этой комнате находится ваш первый пациент. Ваши обязанности были написаны в письме, отосланном Вам. Терпения и удачи, — После этого врач указал на дверь комнаты, о которой шла речь и удалился, цокая каблуками туфель по кафельному полу. Картман удивлённо посмотрел ему вслед. И почему ему показалось, что ему здесь рады? Где, собственно, собеседование? Очевидно, с самого начала ему словно кричали, что обольщаться в данном месте уж точно не стоит и что он вовсе не особенный, а просто очередной врач, такой же, как и другие. Но брюнету было достаточно знать самому, что он — не такой, как они. Он поможет своему пациенту чего бы ему это не стоило. Выдохнув и придав себе более спокойный и уверенный вид, Эрик положил ладонь на дверную ручку, отворив единственную преграду между ним и его первым подопечным, тут же остановив на нём взгляд и прошёл внутрь спокойным шагом, дабы не спугнуть парнишу. . . . Новый человек не внушал никакого доверия. Джерри нахмурился, изучая его по всем критериям сразу: благоухал смесью каких-то уходовых средств, скорее всего шампуней, если судить по аккуратности волос и их пушистости. Выглядел вполне приемлемо, получше, чем прочие, застарелые специалисты этой местности. Ходил, смотрел на всё вокруг как-то аккуратно, не пытался показать своего вездесущего превосходства: отличался от других врачей. Джерри дернул головой — не верить. Уже однажды промахнулся, принял угощение от добренького врача и заработал тремор недели на две и едва ли не сердечный приступ, ведь подложенные лекарства были списанным, просроченным товаром из ближайшей больницы. Медик просто хотел толкнуть этот товар как наркотики и проверял действие, никак не ожидая, что подопытный возжелает задушить его на следующем приеме, слишком быстро догадавшись что к чему. Ремешки на спине уже жали, он пытался зацепить их за подлокотники на кушетке, ослабить, но вошедший помешал планам, чем зарабатывал еще большее раздражение со стороны Джерри, тот едва ли не распушался, стреляя взглядами. — Говорю сразу — всё написано в карте. Лгать я не привык, а общаться с Вами особенно не намерен. Нет, никого не убивал и нет, не буду «хорошим мальчиком». Не подкупайте, не выйдет, — Он разом ответил на все заезженные фразы — почти каждый спрашивал его о симптоматике, убийствах или травмах, предлагал конфетки и просил быть послушным. Звучало как отвратительная, недоработанная сексуальная фантазия педофила. Юноша сдул мешающуюся челку: волосы отросли порядочно и падали на лицо, мешались. Кто тут будет стричь? Да и никто не даст ножниц в руки. Вдруг выражение лица пациента изменилось: смягчились черты. Он с любопытством смотрел прямо в глаза собеседнику — нет, не брал хитростью, — удивлялся цвету радужки у нового знакомца. Тут же проникшись новым настроением, он поднялся, совсем слегка прихрамывая (после прошлого привязывания к койке левая нога побаливала, узлы слишком туго стянули конечность, и та не желала давать покоя), подходя к столу. Чуть согнулся, опираясь локтями о деревянную поверхность. Солнечные лучи упали на его лицо, обнажая бледное синеватое пятно под глазом, пару ссадин на правой скуле, обкусанные губы без контура — просто красноватые расплывы. Он был истощен (не так сильно, как некоторые другие больные), глаза впадали глубже в череп, обрамленные глубокой тенью, а приподнятые в вызове брови очерчивались острыми чёрными линиями. С ним работали трое врачей. Первый был в край ненормальным: сам что-то бормотал, спорил с самим собой. И ладно, если бы только так, но изредка он бросался на пациентов, пытался вышвырнуть в окно Джерри (тогда-то он и узнал, что в кабинете психолога дальнее окно, всегда зашторенно, не перекрыто решетками, а ручка от него обычно в нижнем ящике стола). Второй приставал к девушкам, а его самого избил: не понравились волосы и поведение. «Слишком уж развязное», — так он сказал, сломав ему нос об скамью. Третий воровал медикаменты и продавал их, проводил какие-то эксперименты. Ни один не мог сдержать попыток к побегам этого упрямца, а он лишь встряхивал шевелюрой и снова воровал скрепки, ходил в соседние палаты, чтобы там помогли освободиться от стягивающей рубашки. И, попав сюда почти спокойным, нормальным человеком, Джерри скатился в пропасть сплошного кровоточащего ада. Дёрганный, воющий ночами и хитро щерящийся днём, голодающий (в еду клали медикаменты). Сестра не приходила, хотя обещала навещать — то ли запретили посещения, то ли она сама не хотела видеть его. Он спрашивал уже миллион раз у всех, у кого только мог, но все посылали его куда подальше с расспросами. Юноша несколько раз крал телефоны и, набирая номер сестры, слышал лишь: «Абонент не отвечает. Продолжаем попытки дозвониться до абонента». Он успел переболеть здесь всем, чем только мог — от обычной простуды до застужения лёгких. Сейчас лишь терпел лёгкий жар и кашель — пустяки, многие кашляли. «Эпидемия, наверное», — так всегда говорил Робин из палаты напротив, отмахиваясь от новой галлюцинации и устало вздыхая. — Какие планы? Надолго тут? — Джерри обаятельно (он думал, что его вид может быть располагающим, а улыбка — почти оскал обескровленными губами — дружелюбной) улыбнулся, слабо постукивая носком кед по ножке стола. Нащупав прорезь в ткани, он бесшумно стянул с края стола ручку: кто знает, что придёт в голову новому врачу, нужно обезопаситься. Сжав примитивное оружие в кулак, спрятав его под плотной белой тканью рубашки, он снова улыбнулся и прошагал к ближайшему стенду с вывешенными на нём статьями. Будто он не читал их уже сотню раз, делая вид, что вовлечён в нацарапанные на дорогой бумаге буковки. Однако в кабинете хотя бы теплее: здесь всё еще работало отопление, можно было немного отогреться, здесь хотелось задержаться. Он прижимал чуть синеватые от холода пальцы к собственным рукам. . . . Встретивший его недовольным взглядом паренёк вызвал у психолога позыв некой жалости, словно материнского инстинкта. Захотелось помочь, облегчить подрагивающие от напряжения мышцы больного, залечить душевные и физические раны. Огоньки ярости и неприязни четко читались в глазах собеседника. Небольшой порыв в его сторону брюнет сопроводил удивлённо вскинутыми бровями — тогда он ясно увидел во взгляде паренька мелькнувшее любопытство, искреннюю заинтересованность, которую тот, впрочем, не стал подавлять, отворачиваясь прочь и вновь погружаясь в свои мрачные мысли, а словно начал дышать появившимся настроением. Было видно, что тот давно не чувствовал положительных эмоций и сейчас смаковал их как самую вкусную конфету в подарочной коробке. Он хмыкнул в ответ на слова зеленовласого — взгляд сразу прошёлся по явно давным-давно не стриженным отросшим прядям парня, которые тот незадолго до того сдул с глаз и носа. — Твою карту я посмотрю позже, сейчас мне интересно твоё состояние, настроение. Я вижу, что ты напряжён. Надеюсь, тебя не смутило, что я так бестактно перешёл на «ты»? Я уверен, что это приносило бы лишь излишнюю неловкость. Судя по твоему внешнему виду, если ты и старше, то точно ненамного, — Спокойно, негромко, но слышно проговорил психолог таким образом, чтобы пациент обратил на него внимание — чем тише ты говоришь, тем больше тебя слушают. Новоявленный врач собирался дать пациенту свободу действий и мыслей, потому соблюдал ровно ту дистанцию, которую тот задал: находились они в разных концах комнаты. Парень неспешно прошёл к стене, расположенной прямо напротив окна и, по совместительству, стола, с которого, что вовсе не укрылось от чуткого взора фиолетовых глаз, его подопечный стянул ручку, очевидно, как единственное возможное оружие в случае некомпетентного поведения его самого и «незаметно» скрыл в складках одежды. Да что уж говорить? В клинике работают полные отморозки, они только больше влияют на расшатанные умы больных, делая их болезни неизлечимыми и доверие к людям — стремительно угасающим. — Что ж, раз ты не собираешься со мной разговаривать, зачем же задаёшь вопросы для продолжения разговора? — Озарившая лицо беззлобная ухмылка сменилась мягким и спокойным выражением лица, немного тонкая губа была прикушена от приятного волнения. Эта атмосфера работы с пациентом была словно ты сидишь за станком и лепишь фигуру из глины — конечно, в любой момент можно сломать и перелепить, но на это уйдет очень много времени и сил. Если делать всё аккуратно и предусмотрительно, выстроив доверительные отношения между собой и больным, можно получить очень красивую статую, становящуюся с каждым разговором всё идеальнее и проработаннее. — Хм-м… — Протянул Эрик, почесав подбородок и глянув на затылок парня, руки которого были связаны на груди ремнями смирительной рубашки. Ужас какой. Он же не буйствовал, вёл себя весьма сдержанно и вежливо, гораздо приветливее, чем сами врачи. Брюнет такой несправедливости терпеть не собирался. — Позволишь… помочь тебе немного? — Спросил он, тем не менее, не двигаясь с места и ожидая пока подопечный сам подойдёт. — Я расслаблю ремни, — . . . Джерри затылком чувствовал чужой взгляд, но демонстративно не поворачивался, неуверенный в своих действиях: он не знал, кидаться ли первым, строить из себя обиженного или уйти в отрицание. Пока работало общение на равных, он даже не заметил, как новоявленный врач перешел на «ты». Он легко поддался воле новой заинтересованности — любопытно было, насколько болен новый специалист, какой уровень опасности он представляет. — Зачем я продолжаю разговор… Я же безумный, всё такое. Имею же право быть нелогичным, правда? Да и тут скучно будет в последний час… Столько длится приём, — Он повёл плечами, будто бы пожимая ими, но на самом деле ёжась: тело постепенно нагревалось, пальцы теплели, подёргиваясь лёгкой коликой. Юноша снова вернулся к столу, глядя на собеседника будто бы в ожидании чего-то, не отрывая взгляда, быстро прогуливаясь по атрибутам одежды и интересному цвету глаз визуально. — Сейчас я… Более-менее спокоен. Нет старых часов… Они постоянно тикали на стене сбоку от тебя… Да и ты не слишком меня раздражаешь. Пока что. Но пугаешь, — Джерри сделал шаг вбок, обходя стол и медленно приближаясь к новому знакомцу, будто проверяя его на трусость, вполне явно сжимая ручку в кулаке. Если бы он хотел напасть — уже напал бы, но медлил, угрожал единым своим видом. Секунда — обладатель непредсказуемого нрава тряхнул головой и фыркнул, резко проворачиваясь на пятках так, чтобы спина была открыта. Подтянутые ремни несильно врезались в ткань: он слишком часто вытягивал локти, ослабляя действие стяжек во время их застегивания, чтобы давать поблажки — сбежит, освободит буйных. Где-то за стеной раздался надсадный вой, прекращающийся на малые мгновения. Громкий, отчаянный. Джерри замер, вслушиваясь и что-то бормоча себе под нос об идиотах-охранниках. — Ты ведь не говорил, как тебя зовут? Или я забыл… — Он решил перевести собственное внимание подальше от крика. Юноша знал, кто кричит и почему, он медленно разгорался яростью — ни один нормальный человек не станет бить обсессивника, а после связывать его. Он заходился в истерике, ведь тело перепачкано: заразен, заразен! А нельзя даже умыться. Вот несчастный и надрывался от ужаса. — Ты ведь понимаешь, что я могу и совсем её снять? Не боишься получить по шапке? — Забалтывал, лучезарно улыбаясь и неотрывно следя из-за плеча, готовый защищаться. Один из голосов что-то квохтал, но слишком уж тихо. Излишний поток слов — попытка заговорить зубы, он давил на много точек одновременно, обличая себя сразу. Нет, дело даже не в опыте: он просто торопился испробовать сразу и всё, найти нужные склонности психолога и прожить лишний месяц максимально спокойно. Стоять спиной к потенциальному врагу — дикость, но, если это поможет очередному кавардаку — он готов. Да и есть хотелось, а без рук не достать тайно припасенный в палате неотравленный хлеб. Внимательный взгляд фиолетовых глаз следил за движениями зрачков собеседника, разглядывающего его, изучающего новую для себя персону. . . . — Я рад, что ты с самого начала со мной искренен, — Произнёс бархатистым голосом брюнет, с улыбкой наклонив голову вбок, приглядываясь к, явно нервируемому новым знакомством парню, начавшему двигаться в его сторону, специально заметно, крепко сжимая ущербное оружие в руке, направляя наконечник ручки от себя. Психолог не стал ничего говорить насчёт этого: если парню сейчас так комфортнее существовать рядом с ним, пусть. Ведь он не собирался причинять ему вред до того, как это не сделает он. Это было понятно по его осторожному опасливому поведению. Потому, когда зеленоволосый приблизился и резко развернулся, то и дело поглядывая за спину, следя за движениями его рук, врач очень аккуратно, не делая резких выпадов, немного расслабил ремни ровно до такой степени, чтобы заключённый имел возможность пошевелить руками и принять более удобное положение. Немного подумав и недовольно нахмурившись, мужчина снял кожаные преграды вовсе, звонко щёлкнув железными пряжками. Освобождение сопроводилось громким звоном упавших на кафельный пол ремней, довольным расслабленным лицом доктора и тихим замечанием с его стороны — Не боюсь. Меня зовут Эрик Картман, — Парень протянул руку в сторону пациента в ожидании немного запоздалого приветственного рукопожатия. — Ты тоже не представился. Как твоё имя? Как себя чувствуешь? — Вопросов к новому знакомому было невероятно много, но загружать психически нездорового человека кучей вопросов было бы не самым разумным решением, учитывая, что разговор должен был походить на расслабленную беседу старых друзей, а не на допрос. Потому психолог, никуда не торопясь, старался дать парню почувствовать себя комфортно рядом с ним. . . . — Откуда тебе знать, что я искренен? Может я великолепно умею врать? — Джерри поначалу вздрогнул, стягивающая ткань ослабилась, он чуть прикрыл глаза, наслаждаясь легкой свободой, после распахнул глаза от звяканья и автоматически отшатнулся. — Ты точно врач? — Юноша закатал длинные рукава, удобно заправляя рубашку и шустро подпортив хлястики и пряжки, выкручивая железки, чтобы связать потом его было трудно. — Я Джереми. Чувствую себя… не очень. Голова болит и тело. Температура к вечеру поднялась, наверное, — Он вздохнул, прижимая запястье ко лбу и закатывая глаза — снова. Лихорадить уже не будет, но ощущение неприятное, клонило в дрёму и тело мёрзло ещё больше. В душе теплилось лёгкое уважение к этому человеку благодаря новой свободе, он даже отложил ручку, разминая пальцы и улыбаясь уже куда более довольно. Он прошагал до подоконника, взяв пластиковый стаканчик и графин с водой, наливая жидкость и выпивая залпом половину стакана. — Эрик… Как принц из сказки… Рикки. Рик? — Он бормотал сам с собой, шустро укладывая волосы, потирая переносицу и заплетая небольшие косички у висков, сплетая их вместе и заводя назад — так прядки не лезли в глаза и не мешались. . . . — Лгать ты не привык, общаться со мной не намерен… Так ты говорил? — Смешливо фыркнул врач, не подавая никаких признаков озлобленности или агрессии, которые могли бы показаться зеленоволосому сигналом к атаке. — Врач ли я? Хммм… — Брюнет прошелся указательным и большим пальцами по подбородку несколько раз, изображая задумчивость и щёлкнул пальцами, а-ля «Эврика!», подсознательно пытаясь немного развеселить парня свои поведением. — Думаю, ты уже заметил, что я всё подмечаю в своей голове. Кстати, судя по твоей немного хромающей походке, я могу предположить, что ты страдаешь хронической усталостью. Хочешь, принесу тебе поесть в следующий раз? С улыбкой наклонив голову спросил парень, так и не дождавшийся ответной руки к протянутой ладони, покоящейся теперь в кармане куртки, которую тот так и не снял по приходу сюда, незаметно даже для хозяина тела поглаживая картонную пачку — оно и понятно, кто же так быстро сможет довериться незнакомому человеку? Он специально не ответил на вопрос про его специальность, ведь, по сути, он не был врачом. Он ведь ещё никого не лечил от подобных болезней. — И часто тебя так связывают? — Решил перевести разговор в нужное ему русло психолог, немного ннахмурившись осматривая руки подростка, покрытые синяками и царапинами, мягко направляя парня к необходимым мыслям и словам, аккуратно выводя на эмоции, понимая, что так сможет получить гораздо больше информации, чем в спокойном состоянии собеседника, но выводить его до приступа было категорически запрещено, иначе это положило бы конец возникнувшему доверию. — Что ты там бормочешь, Рэм? — Произнёс психолог, неосознанно сократив имя нового знакомого до легко запоминаемого и машинально произносимого. — Ты можешь называть меня как хочешь, это только твоё дело, — Добавил он, желая показать свою доброжелательность к пациенту таким образом. . . . — Отравишь? Вы все травите… Не надо, я не смогу так проверить, есть там лекарства или нет. Только если чистый хлеб… — Джерри доверял хлебу или сухарям в невскрытых упаковках. Хотя убивать его было нелогично и невыгодно, а вот напичкивать лекарствами — вполне. Он снова злобно фыркнул, начиная крутить кистью и сжимать пальцы в кулак, быстро моргая и стараясь дышать глубже и успокоиться — он сам не понимал, какая из фраз его всё-таки разозлила. — А нога у меня болит от легкой травмы, связывают часто. Почти каждый день. Днём иногда я на свободе, если у охраны есть настроение, — Он мирно прогуливался по кабинету, приходя в умиротворение скорее от сонливости — сил не осталось злиться. Джей удивился новому сокращению своего имени, сел на кушетку, шепотом пробуя «Рэм» на язык. — Что надо, то и бормочу. Не тебе же это обращено. Не переживай, не продумываю план по твоему убийству, — Юноша фыркнул, скрещивая руки на груди и закидывая ногу на ногу, будто защищаясь всеми возможными способами, его раздражала и одновременно интересовала излишняя любознательность этого человека. От усталости упор уходил в злость. Он, уже не скрываясь, скаканул к столу, выхватывая ручку и пряча её в карман. Не для нового знакомца, нет — решение к несогласию с охранниками пришло моментально — пусть только тронут. — Выходит, ты вроде врач… Эрик Картман. Слишком любопытный, умный и… А что ты тут забыл? Помойка же без перспектив, у чёрта на куличиках, — Джерри не мог следить за временем, лишь за стремительно темнеющим небом. Когда загораются первые звезды — пора обратно в палату. Сейчас только горизонт почернел, и общая масса покрылась синим. . . . — Хлеб? Хорошо. Какой ты любишь? — Психолога нисколько не удивило решение парня, ведь было очевидно, что еда — это прекрасный способ накачать того лекарствами. Он продолжил беседу, активно пытаясь выяснить какой именно хлеб хочет больной. Фиолетовоглазый с абсолютно спокойным лицом наблюдал за явными попытками успокоиться со стороны знакомого, но мысленно он хмурился, пытаясь возобновить в голове все слова, произносимые им и выяснить какие из них так повлияли на пациента. — На данный момент я прихожу на ознакомительные встречи с тобой. И не могу оставаться в клинике надолго, так как меня не приняли пока как сотрудника. Если ты того пожелаешь, я буду приходить чаще и приносить тебе хлеб, — Улыбка вновь озарила бледноватое лицо врача, который хотел услышать от самого Джереми: хочет он с ним видеться ещё или нет. — Если я тебе не понравился вовсе — я уйду навсегда и больше ты меня не увидишь, всё ради твоего спокойствия. Что выберешь, Рэм? — Брюнет вновь обратился к пациенту сокращённым именем и на то было несколько причин: судя по внешнему виду больного, его разозлило вовсе не оно, а также, вряд ли кто-либо когда-либо называл паренька именно так (да и вообще Эрик был уверен, что по имени к нему никто в этом месте не обращался), потому при мысли о данной версии своего имени, он будет неосознанно думать о нём самом. — Ох… я не боюсь. Даже если ты придумываешь планы моего убийства, я не против. Ведь не значит ли это тогда, что я плохой врач? — Спокойно проговорил Картман, прищурив глаза в доброй ухмылке — если он совершит ошибку, оно и понятно, что психически нездоровый человек захочет от него избавиться. Но потому то он и задаёт вопрос «хочешь ли ты меня видеть?», едва ли не в первые минуты общения. Важно первое впечатление о человеке. — Я хочу, чтобы и в этой помойке были счастливые люди, — Коротко ответил Эрик, говоря, по сути, прямым текстом о том, что собирался дать парню чувствовать себя комфортно и даже хотел осчастливить. Конечно, было непонятно как реализовать свои заходящие слишком далеко мысли, но брюнета это не слишком смущало, он лишь старался наладить контакт с подопечным. Для себя он отметил, что пациент назвал его умным, что вновь вызвало лёгкую улыбку на его лице . . . — Любой. Я… Не знаю, любой хлеб возьму, — Его привёл этот вопрос в замешательство — он сидел, вперившись взглядом в одну точку и даже не моргая. Он искренне не понимал почему этот человек интересуется такими вещами, почему ведёт себя так. «Особый метод воздействия? Или это ЕЁ подосланец?» Нет, зачем бы ей. Она уже давно про него забыла, кинула в бетонный короб и ждёт, когда он волшебным образом излечится, стыдится навещать, приходить. Может, даже ненавидит. В силу своих возможностей могла, могла ведь найти учреждение поадекватнее — нет же, пожелала упрятать в самую даль, считая братца опасным. — Есть хлеб… С какао. Он очень вкусный. Продается в магазинчике неподалёку, я своровал его, когда сбежал с… месяц назад, — Он снова оживился, умещая ноги на кушетке по-турецки, чуть сгибаясь и прикрывая глаза. По виду — уже полностью спокойный, сонный, он дышал глубже. Вздрогнул от нового воя, уже тихого, отчаявшегося: никто не вслушается в мольбы. — Останься… Ты тут самый нормальный… Считая даже вместе с пациентами. У тебя в плановых записях или еще где есть встречи с другими пациентами? Я мог бы помочь с исключительной информацией о них, не будешь же ты просто так таскать мне хлеб, — Джерри умел договариваться, если хотел, хоть и предлагали ему еду за просто так: душа не могла быть спокойна от знания того, что он будет в долгу, что ему могут эту блажь припомнить, а расплатиться будет нечем или некогда (или будет запрошена слишком высокая цена). — Помойка… Согласен… Ты еще на ночном не дежурил. Даже тут холодает, хотя врачи спят именно здесь, — Юноша оглядывался, взглядом словно ища, что бы еще могло пригодиться, что можно использовать или стянуть, пока есть время и возможность. Изредка он поглядывал на собеседника, напоминая себе его имя и шепотом повторяя по несколько раз «принц». Эрик запоминалось плохо, а вот новое прозвище — великолепно. . . . — Завтра ты сможешь нормально перекусить, Рэм, — Пообещал врач, довольно растянув губы в улыбке — всё-таки, прежде достаточно озлобленный, пациент был спокоен, расслаблен и попросил остаться, добавив даже, что он в этом месте самый нормальный. Это, несомненно, радовало Эрика. Недолгие труды не были напрасными. Говорить искренне и одновременно следить за своими словами было достаточно тяжёлой задачей, но таковы были будни психолога. Раздавшийся не в первый раз вой заставил Картмана прикрыть глаза в бездействии — он не имел права общаться с другими пациентами клиники. — Нет. У меня нет других подопечных, кроме тебя. Если уж быть максимально честным с тобой, я вообще здесь ничего не знаю и всё, что мне сказали — это где ты находишься, — Врач фыркнул от понимания того, насколько здесь отвратительный персонал — Была бы моя воля, я бы выпер отсюда всех врачей и работал со всеми в одиночку. Но это не в моих силах, я ведь обыкновенный человек, как и вы все. Я со всеми не справлюсь и трезво оцениваю свои возможности, — Немного грустно вздохнув, брюнет прикусил губу, тут же её отпустив. — Я бы не стал спать здесь. Наверняка, тебе было бы комфортнее от знания, что я нахожусь в клинике, но я останусь здесь только при условии, что буду с тобой в одной комнате, иначе не избавлюсь от ощущения, что меня придушат во сне. И да, думаю, у тебя возник встречный вопрос: не буду ли я бояться этого, находясь наедине с тобой?.. Не буду, — Улыбка, прикосновение к пачке, наклон головы, обнажающий шею в знак доверия и взгляд на шевелюру собеседника. Слова, сорвавшиеся с губ, даже не успели быть обдуманными психологом, потому были максимально честны. — Подстричь тебе волосы? — Он никак не показал удивления от того, что слова были абсолютно внезапными даже для него, но было очевидно, что стрижка Рэму была давно нужна. Возможно, так же давно, как и нормальный психолог. . . . — Думаю, ты переоцениваешь мою дружелюбность, — Он нахмурился, чувствуя тревогу — не любил засыпать поблизости с кем-то, боялся, даже мучался бессонницами в свое время (в этот день задремал скорее от переутомления, чем от реального доверия). А сейчас малознакомый человек что-то пытается объяснить через сон в одной комнате. Даже само выражение «наедине с тобой» вызывало и страх, и злость сразу. — Выгонят тебя, изобьют меня. Тут не принята забота о пациентах. Тем более не утвердился еще даже… Хотя кому какая разница куда денутся мои космы, — Он поначалу задумался, нахмурившись и складывая в рулетик рукава рубашки, снова раскатывая и покусывая губы — решал, видимо. Волосы мешались, за них с удовольствием тянул кто не попадя, за них тащили куда надо — мешались. «Ты что, легкодоступный для всяких… Нет!» — Ничего мне не было бы комфортнее. Выживал как-то и без твоей персоны в этом захолустье, прожил бы дальше с таким же комфортом — с нулевым, — Джерри поднялся со своего места, похрамывая вдоль кушетки в явном бешенстве и поглядывая на окно — рано. Если он выскочит сейчас, могут заметить и рубашку, и прибранные волосы, и будет совсем плохо. Юноша снова сел, прижимая ладонь к горлу — от нарастающей тревоги и злости становилось тяжело дышать, свободной рукой он сжимал ручку в кармане (скорее машинально, желая, чтобы она хрустнула в кулаке). В глазах темнело (может, от голода), все стало пищаще-тихим, злость обратилась к самому себе, он сжал несчастную шею, стараясь восстановить дыхание. . . . Прежде всегда спокойный и невозмутимый — казалось даже, что нарушить этого ледяного спокойствия нарушить не сможет ничто на свете — Эрик в тихом ступоре наблюдал за плодами своих поспешных слов. Это так просто: разрушить доверие между пациентом и врачом. А вот восстановить его — ещё то испытание. А всё из-за его смелых фраз про жильё в одной комнате. Конечно, он невероятно сглупил, но надо, всё же, заняться не самобичеванием, а исправлением ситуации, которая только сильнее портилась с каждым мгновением его бездействия. Он молча смотрел на взъевшегося паренька, было видно насколько необдуманные слова задели его, разворошили прошлое, придушили воспоминаниями. Врач проводил взглядом потемневших до практически чёрного цвета глаз Джереми от стола к кушетке, мимолётный взгляд его в сторону окна заставил сердце биться чаще — прыгнет? Но нет. Он отошёл. Видимо, решил что-то в своей не особо способной на принятие важных решений в данный момент голове, покрытой неухоженными зелёными прядями. От чуткого взгляда глаз врача не укрылось и крепко сжимаемое до побеления костяшек оружие. Картман не знал, собирается ли пациент пускать его в ход, но попытаться успокоить еле дышащего через хрипы парня точно стоило и немедленно. Да и ранения, нанесённые ручкой, скоро останутся воспоминанием, ничего серьёзного настолько, чтобы оставить подопечного на произвол судьбы во время приступа. Что же нужно сделать? Что не повлечёт за собой очередную волну паники, злости и бешенства со стороны Рэма? Слова? Он их не услышит. Да и разве теперь слова того, кто прямым текстом сказал, что хочет спать в одной комнате, имели хоть какой-то вес для больного? Врач тихо усмехнулся, так, чтобы парень не услышал — конечно же, не имеют. Тогда что? Он прошёлся взглядом по кабинету, вроде бы наполненному вещами, а вроде и пустому: ведь для решения данной ситуации здесь не было ровным счётом ничего. Значит нужно действовать самому и не ждать помощи извне. Первым делом, нужно перевести тему. Больные часто могут перестроиться на другую тему и изменить своё настроение за пару мгновений. Попробовать стоило, хоть план и не был надёжен. Эрик медленно подошёл к то-ли душащему самого себя, то-ли пытающемуся вернуть себе дыхание путём сжимания шеи парню и, приблизившись достаточно сильно, спокойно протянул руку к его спутанным волосам, вслед за ней к ним потянулась вторая и он, не говоря ни слова, начал неторопливо распутывать неухоженные космы, укладывая волосинки по разные стороны от пробора. Как только он заметил мелкую дрожь юноши, он без промедлений снял куртку и накрыл ей плечи парня, слегка касаясь, пройдясь по спине ладонью, а затем вернув руку к волосам и продолжил неспешно заниматься приведением волос пациента в хоть какой-то порядок. . . . «Успокойся, успокойся, хватит, погибнешь же, погибнешь! Дыши» Он крепко зажмурился — хотелось, как в детстве, вскочить и убежать, нестись куда глаза глядят, смешно растирая слезы по лицу, ища спасения в запертой комнате или объятиях матери, отложившей свои бумаги ради него. Страх щекотал лёгкие, а недостаток воздуха давил на затылок, он проваливался ниже, ниже. Резко распахнул глаза, чувствуя чужое присутствие совсем рядом, сжимая челюсти вместе до скрипа. Его били при приступах. Сильная оплеуха, что слетаешь со своего места — тут уже не до удушений, злость топит всё, он не помнит потом, как оказывается с синяками в камере, ловит ожесточенные взгляды охранников с подбитыми скулами. Джей весь сжался, видя протянутую руку, не решаясь ударить угрозу, не решаясь устранить источник очередной истерики, в горле першило, он едва сипел. Юноша замер в абсолютно шокированном состоянии, когда пальцы «врача» вплелись в волосы, расплетая старые колтуны, ровняя пряди. Исказившееся в гримасе ужаса лицо стало разглаживаться: он, забывая моргать, в упор смотрел на Рика, сам не замечая того, как узел на шее ослабился — дышать стало куда легче. Расслабляясь, Джереми опускал руки, позволяя накрыть себя курткой, хватаясь за её лацканы едва ли не с остервенением: она источала человеческое тепло, такое уютное и мягкое. Пахла так же, как и ее хозяин — приятно, ухоженно. Тело накрыла такая усталость, кровь прекратила бешенный бег по кругу, он тихо выдохнул, сползая ниже и, все еще находясь в сидячем положении, упёрся лбом в его ребра. «Не спи. Он добрый, но не спи. Нельзя» Рэм уже не слушал, прикрывая глаза и с удовольствием делая глубокие вдохи, прогоняя ком в горле и сонливость: так тепло ему не было уже несколько месяцев, хотя тело само по себе излучало легкий жар — лоб горячий и грел кожу Эрика, но холод не отступал ни на минуту. Он просил её принести плед, хоть самый тоненький. Просто плед — разве он станет на нем вешаться? Убьет кого-то? Плед — важный пустяк. — Простите… Я не хотел Вас пугать… — Негромко, вяло прошелестел Джерри, наслаждаясь тактильностью — хоть ненадолго, совсем ненадолго доверяясь человеку (он клялся себе, что это — последний раз, оправдывался состоянием). Он находился на грани дрёмы и сознания, но не разжимал пальцев, явно не желая отдавать куртку, чуть поддаваясь навстречу поглаживаниям кожи головы — скрывал под зеленой копной тихо скользящие по щекам слезы, они позволяли отпустить ситуацию совсем, как последний штрих. . . . Эрик, вновь совершенно спокойный, невозмутимо продолжал распутывать пряди до тех пор, пока по обе стороны пробора они лежали бы ровно и выглядели бы более презентабельно, чем ранее. Как только он закончил, рука не исчезла с головы, а мягко прошлась по только что уложенным волосам, слегка поглаживая. Уткнувшаяся в рёбра голова пациента, мелкая дрожь его тела, побелевшие костяшки рук, вцепившихся в куртку, словно последнюю надежду на спасение и тихий шёпот, кажется, извиняющийся. Всё это создавало неповторимое чувство ответственности момента. — Всё в порядке, Рэм. Я думаю, я поступил неправильно. Извини за то, что не учёл, что мои слова могут быть тебе неприятны, — Неторопливые поглаживания головы перешли на спину, Картман не желал отпускать парня, постепенно успокаивающегося, возвращающего себе спокойное дыхание и способность ясно мыслить. Хотелось остаться с ним подольше, до тех пор, пока он сам не отстранился, а не отталкивать его от себя, ибо — «пора идти». Потому психолог и не уходил никуда, рука уже механическими движениями мягко проходилась по всё менее явно подрагивающей спине подопечного, взгляд его был направлен в окно на сгущающиеся сумерки — знак того, что скоро час приёма закончится, а мысли были вообще не здесь, словно перемещая парня далеко от этого места и, в то же время, оставляя в нём. Врач вышел из затянувшегося ступора и глянул вниз на макушку пациента. — Хей, ты вернёшь мне куртку? Скоро нужно будет уходить, а там достаточно холодно, — Эрику не хотелось забирать у парня вещь, дающую ему иллюзию спокойствия, но это было неизбежно сейчас, потому голос его был мягкий, но не терпящий возражений. . . . — Завтра ты будешь тут? — Рэм вздрогнул, отстраняясь и чуть потряхивая головой, стягивая с себя чужую куртку и протягивая законному владельцу. Видимо, от прилива эмоций сознание встрепенулось — он снова мог трезво мыслить, даже трезвее, чем в последний месяц. Он резво поднялся, спуская рукава и аккуратно закидывая назад, перевязывая слабенько — будто бы связан, но и нет в то же время. Маленькая, полезная хитрость, в ходе которой не будут опять болеть руки и не дадут в лоб еще не утвердившегося врача. — Спасибо за… Прическу, — Он мягко улыбнулся, заведя за ухо прядь — сейчас поведут в ванную, охранник сегодня вполне располагающий, почти новичок. — Если придешь, Принц — устрою экскурсию, весь день будем в общей комнате с пациентками из женского крыла, — Он утвердительно закивал, прибирая за собой лёгкий бардак и подходя к двери, уверенно стуча по косяку носком кеды. Он не уставал улыбаться, а в голове мелькали какие-то планы вроде попадания к обсессионнику — помочь, провести в душ, освободить. Или, к примеру, заманчивого плана по приведению сюда его сестрёнки: он очень хотел блокнот, чтобы записывать и зарисовывать всё подряд, со скуки хотя бы. — Спасибо за хорошо проведённое время, — Юноша шутливо поклонился, глядя на открывающуюся дверь и появившегося в зоне видимости мужчину лет тридцати, несильно ухватившего его за локоть и поведшего (спасибо, что не волочащего) по коридору к палатам. . . . — До завтра, — Психолог слушал пациента с искренней улыбкой на лице — было так приятно видеть, что внезапно возникнувшая ярость и недоверие исчезли бесследно после обыкновенного проявления заботы. Этому пареньку явно не хватало ласки, видимо, никто не проявлял доброту в его сторону — но Эрик готов был это изменить. Переданная куртка безвольно висела в руке, а парень был весь там: у входа, куда охранник уже увёл подопечного. Улыбка исчезла с бледного лица Картмана лишь когда те полностью скрылись из виду, оставив за собой лишь ощущение своего присутствия, липкое, тягучее и сладкое, но такое недосягаемое, как мёд, находящийся высоко на дереве, словно на небе. Так близко, но так далеко. Ответить на благодарность зеленоволосого он не успел, да и нужно ли было, если им обоим понятна его реакция? Он был счастлив, потому что смог осчастливить Джереми. Фиологлазый отвлёкся от своих мыслей, стряхнул желание последовать за ушедшей парой, облепившее всё тело, и, молча надев куртку, последовал в том же направлении, через некоторое время покинув здание клиники. Он обернулся через плечо, глянул на тусклый жёлтый свет в решётчатых окнах, вздохнул и пошёл прямиком к остановке автобуса, вовсе не торопясь, медленно переставляя ноги. Но пришёл он вовремя: зашёл прямиком в прогретый салон транспорта, ждать не пришлось ни мгновения. Чуть не пропустив нужную ему станцию, психолог вышел из автобуса, направившись в сторону дома. По прибытии в свою обитель, едва сняв верхнюю одежду, брюнет начал рыскать по шкафам и комодам в поисках покрывала, пока живо было воспоминание о столь остервенело вцепившихся в куртку расцарапанных руках Рэма. Перерывая кучи барахла, убираемого за ненадобностью по полкам и ящикам, Эрик был погружён в свои мысли, думая о том, как отреагирует на непрошенный подарок юноша, холод у которого, казалось, уже бежал по сосудам и капиллярам вместо крови. Наконец, искомое было найдено и, довольно воскликнув, врач достал из-под слоя других вещей совсем новый, неиспользуемый, связанный бабушкой и подаренный на Новый год клетчатый плед: выглядел очень по-старому, но потому взгляд на него сопровождался необъяснимым чувством уюта, парень сразу ощущал себя в гостях у старушки, даже начинали улавливаться запахи свежеприготовленных котлет или пирожков с капустой. Сам он подарка сперва не оценил, забросив на дальнюю полку шкафа, да и забыв на долгие годы… 5 лет уже прошло, бабули давно нет в живых, а покрывало ему не нужно, ибо прошлое его закалило лучше любой проруби и в плане характера, и в плане ощущения холода. Посидев с памятной вещицей в руках ещё некоторое время и вспомнив старушку добрым словом, Картман принял решение дарить: подарки, конечно, не принято передаривать, но таким образом он точно сможет видеть этот плед каждый день, а не оставлять пылиться в шкафу. Бесцельно побродив ещё недолго по дому, парень лёг на диван, и, так и не переодевшись и не поужинав, мгновенно заснул, тихо засопев. . . . В душевую его не повели — потащили прямиком в кабинет главного врача. Он звал его Призраком, временами просто подонком, но часто умело пользовался его положением себе во благо. Неясно (нет, всё было кристально понятно, просто Рэм запихивал разгадку поглубже в себя, не желая ее лицезреть, это даже звучало отвратительно) какие чувства питал мужчина за сорок к молодому пациенту. Джерри лучезарно улыбнулся, когда, поймав равновесие, оказался прямо перед тяжелым дубовым столом, тут же бросая косой взгляд на шкаф слева. Маленькая камера на месте, едва заметно мигает. Нужно продолжать спектакль: как раз есть настроение. Юноша, изящно закинув ногу, уместился на краю стола, на закорках сознания прокручивая тёплое ощущение куртки Эрика на своих плечах. — Я позвал тебя, чтобы спросить твоё мнение о новом враче, — Произнес мужчина, отвлекшись от своих бумаг и со строгостью повелителя оглядывая «гостя». Тот же, в свою очередь, хмыкнул, будто показывая полную незаинтересованность, и пожал плечами. «Призрак» нахмурился, поднимаясь со своего места и подходя к собеседнику, останавливаясь в паре метров. Не теряя лица, Рэм сжал челюсти до скрипа зубов, мерно дыша и будто нечаянно водил носком обуви по чужой голени. Он был армейской выправки, не слишком высокий, строгого вида мужчина, считающий, что всех здесь положил на лопатки. Он думал, что крутит глупым юнцом, а тот, из лелеяния его образа, садится на колени и терпит почти любое его действие. Глупец не замечал, как пропадают ключи из карманов, как исчез канцелярский нож и какие-то документы. Думал, что шантажирует и жестоко ошибался, отпуская его каждый раз. Джей, стерпев чужую руку на колени, с огромным удовольствием вернулся к себе в палату, купая себя в удовольствии от воспоминаний — прижимая колени к груди, обнимая их и туманно мурлыча. Провалившись в сон, он не избежал кошмаров: новый знакомец всё же опоил его лекарствами, всё скатилось в адскую бездну с кучей галлюцинаций, огня — всё полыхало, а Эрик смеялся, смеялся без конца. Очнувшись в холодном поту (куда же еще холоднее), он долго не мог отпустить события сна — бродил рассеянный, дёргался, пока не пришло время для общего времяпрепровождения: их повели в большую залу, похожую отчасти на столовую. Он заозирался: при соединении должны присутствовать все специалисты, чтобы в случае чего разнять больных.