Музыка жизни.

Тишина окутала спящее Убежище. Тишина давила. Тишина сводила с ума. Тишина выворачивала душу наизнанку… Отчаянная тишина витала в сыром, пропахшем плесенью воздухе, пробиралась внутрь тела и по-хозяйски располагалась там, а хохот, заливистый, истеричный хохот умирающего шута, спасительный хохот, который подарила Мать взамен своего голоса, уже не мог с ней справляться. Святилище Нечестивой Матроны на небольшом возвышении. Гостеприимно распахнутые створки массивного саркофага. Безмолвная иссохшая мумия внутри. Свечи в нишах, дающие зловещий отсвет. Согнувшаяся, будто бы от нестерпимой боли, мужская фигура на нижней ступеньке в причудливом и нелепом шутовском костюме… Шут плакал. Плакал беззвучно, роняя соленые капли на выскобленный каменный пол. Казалось, что начни он рыдать в голос, то вряд ли его громкие стенания смогли бы разорвать в клочья гулкую тишину, обволакивающую плотным коконом снаружи, и расплывающуюся бесформенным пятном внутри. Теперь, когда Братство начало возрождаться в своем былом устрашающем величии в этой холодной, суровой и негостеприимной провинции, когда Догматы снова начали соблюдаться благодаря новой Слышащей, Цицерон начал чувствовать себя бесполезным. Все то, о чем мечтал он, к чему упорно шел все эти долгие годы, свершилось. Он не стал Слышащим, но он нашел нового Слышащего – скрытную и молчаливую девицу, чьего лица он толком-то и не видел. Он помог восстановить Братство, направил и наставил новых своих братьев и сестер, по праву Хранителя, по праву приверженца старых традиций, по праву более опытного человека, пусть и никчемного дурака червей. Теперь, когда цель всей его жизни была достигнута, в душе появилась пустота. Черная, необъятная пустота, в недрах которой и зарождалась Тишина, заглушающая спасительный хохот. Хоть и не мог он больше браться за контракты, но он по-прежнему был Хранителем Матушки. Он по-прежнему с завидной периодичностью следил за сохранностью иссохшего тела, по-прежнему натирал ее мощи благовониями, правда, теперь уже без такого рвения, как раньше. Он пытался сблизиться со Слышащей, всячески навязаться к ней в спутники, когда она намеревалась покинуть стены Убежища ради выполнения очередной Мамочкиной просьбы, ведь их связывало нечто большее, чем просто темное родство. Их связывала сама Матрона. И то были воистину мгновения счастья, радости, охватывающей опустевшую душу и ощущения собственной нужности и востребованности, когда Немая Тень давала молчаливое свое согласие. Жаль только, подобные вылазки были для Цицерона большой редкостью… Может быть от того, что Слышащая была одиночкой по натуре, может быть и от того, что глупый шут донимал ее своими бесконечными разговорами, глупыми песенками и нелепыми танцами, а может и быть по каким-то другим, личным причинам, неведомым Хранителю. Она никогда с ним не вела диалогов, молчанием отвечала на его расспросы и никогда ничего не рассказывала. Ни о себе, ни о Матери… Она даже не улыбалась в ответ на его глупые шутки, хоть и скрывала ее лицо маска, не давая возможности проследить за ее мимикой, но в отрешенно-пустых карих глазах даже на миг не зажигались озорные искорки искреннего веселья. Никогда. А Цицерону так хотелось, чтобы Слышащая не только слушала, но и говорила. Говорила с ним. Рассказывала о Матери, о себе, ведь была она единственным человеком, способным донести голос, нашептывающий только ей одной, до верного, измученного тишиной и одиночеством Хранителя. А еще шут чувствовал всем своим нутром, что в душе девушки скрывается еще большая пустота и куда большее отчаянье… Рыжий имперец испытывал к этой замкнутой и странной девушке отнюдь не братскую любовь. Она сумела вызвать в нем другие, более глубокие чувства, от которых хотелось то хохотать заливисто, то горько плакать. Чем же она его так зацепила? Молчанием ли? Отрешенностью от мира? Пустым взглядом карих глаз? Тайной, которую носила в себе? Пустотой, которой не хотела ни с кем делиться? Цицерон не знал. Он знал только одно, что ему до умопомрачения хочется познать ее... Горячие слезы катились по грубым щекам и тихо падали на пол. Шут резко обернулся и уставился мокрыми глазами в изъеденное тленом мертвое лицо Великой женщины. И на миг ему показалось, что мумия смотрит на него своими пустыми глазницами с огромной жалостью и состраданием. - Зачем ты отбираешь у бедного Цицерона хохот и не даешь ничего взамен? – вскрик, полный отчаянья прокатился по спящему убежищу, на миг разорвав Тишину.