Музыка жизни.

Тишина. Благоговейная, спасительная тишина, нависающая саваном над головой, приятно врезалась в уши. Тишина умиротворяла. Тишина успокаивала. Тишина избавляла от Голоса, такого отвратительного, и в то же время, такого приятного властного Голоса, звучавшего то ли отовсюду, то ли только внутри. Тишина позволяла расслабиться, на время забыть о возложенных на тощие плечи обязанностях. Тишина полностью погружала в себя. Тихое потрескивание догорающей свечи. Причудливые тени, мечущиеся по сводчатому, испещренному трещинами потолку пещеры. Плотно запертая дверь, ограждающая от посягательств извне. Долгожданное единение с собой… В Убежище все давно спали. Ни единый звук из-за двери не тревожил Слышащей. И нет бы, последовать примеру других темных братьев и сестер и провалиться в глубокий, без сновидений, сон, но что-то смутное терзало избитую и измученную душу. Девушка прикрыла безучастные карие глаза, сверлящие потолок и попыталась уснуть. Но тут же, перед внутренним ее взором, калейдоскопом замелькали картинки, с завидной быстротой сменяющие одна другую, пробуждающие в ней не самые приятные отголоски памяти. Старательно Слышащая пыталась отогнать от себя липкие, леденящие воспоминания, но они с еще большим усердием проникали в нее через эту тишину, душили и рвали в клочья истерзанное сердце… Это вошло в ее привычку уже очень давно, около семи лет назад, когда она вступила в Семью и тщетно пыталась убить в себе эти воспоминания, связанные с ее прошлой жизнью и приносящие нестерпимую душевную боль, требующую немедленного выхода. Раз от раза, когда неугодные мысли настигали ее в стенах Убежища, она запиралась в своей комнатушке, доставала острый кинжал и оставляла на своем теле глубокие отметины, приносящие физическую боль, а вместе с ней и успокоение. Если воспоминания подкатывали к девушке в дороге, то она гнала Тенегрива в лес, в бескрайнюю степь, на безлюдный морской берег, куда-нибудь вдаль от поселений, дорог, ферм и давала боли, переполнявшей ее душу, вылиться в громкий, утробный полукрик-полувой. Она не хотела, чтобы хоть кто-то видел ее страданий, не хотела делиться ими ни с кем, и именно поэтому она так редко брала с собой Цицерона… Горькие слезы сплошным потоком катились вниз по бледным щекам, растекаясь причудливыми кляксами на ткани простых холщовых штанов. Слышащая стянула с себя рубаху, оставшись по пояс обнаженной, а тонкая рука уже тянулась к холодной стали кинжала. Бездвижное тело отца, лежащее на холодных камнях, под которым уже растекалось бордовое пятно; первая в ее жизни смерть, виновницей которой была только одна она – алая борозда, прочерченная острием клинка, пролегла по животу… Постоянные надругательства отчима, человека, который вытащил из грязи всю семью, пьяные ласки, отвратительный запах алкоголя, пота и похоти, разрывающая боль внизу живота, грубые руки, терзающие нежную девичью грудь, до крови закушенная губа – вторая, родная сестрица первой, рана украсила грудь. Вероломство матери, избиение до потери сознания, изгнание из родного дома – глубокая багряная черта на тонком плече. С упоением терзала Слышащая и без того истерзанное, ненавистное ей тело, вспоминая во всех подробностях всю ту боль, все то унижение, все то отчаянье, которыми была богата ее жизнь до Братства. Она отчетливо помнила, как избитая, измученная, с кровавыми подтеками по всему телу, в рваном и грязном платье шла в казармы городской стражи, чтобы хотя бы они смогли найти управу на насильника и садиста, с которым связала жизнь ее мать, но вместо помощи столкнулась с куда большей жестокостью… Ровно семь глубоких борозд пролегли по худощавому предплечью – по одной за каждого гогочущего похотливого ублюдка… Ей казалось, будто со вступлением в Братство, злой рок, преследовавший ее с момента гибели отца, отпустит ее, и действительно, неприятности, словно град сыпавшиеся на ее русоволосую голову, будто бы прекратились и те семь лет, проведенных в кругу Темной Семьи, казались просто раем, омраченным временами не желающим отпускать ее прошлым. Но прибытие странного Хранителя с гробом Матери Ночи, становление ее Слышащим и предательство Астрид, человека, которому ассасин доверяла, к которому прониклась всей душой, перечеркнули всю ту спокойную, безрадостную жизнь, коей жила она в стенах Убежища. Замкнутой девушке с измученной душой был до омерзения противен ее новый статус и ее новые обязанности и долг перед Матерью, Ситисом и Братством. Она еще больше возненавидела себя, возненавидела Голос, не дающий ей покоя, возненавидела Семью в целом и каждого ее члена по отдельности, но больше всего она возненавидела рыжего, эксцентричного шута. Ведь именно с его появлением в Убежище и в ее жизни, все привычное и родное скатилось в пустоту. Но вместе с этой прожигающей ненавистью она испытывала к нему уважение, некое сожаление, что именно она, а не он удостоилась чести быть Слышащим, жалость и нестерпимое влечение, в котором даже себе боялась признаться. Может быть, именно поэтому она ненавидела его так яростно? Острый кинжал медленно скользил по телу, задевал старые шрамы, принося сильную физическую боль, но боли душевной так и не заглушил. Может быть настало время одним взмахом руки оборвать затянувшееся страдание, которым была ее жизнь? Избавить себя навсегда от этой изъевшей душу боли, от Голоса, от мыслей о Цицероне и погрузиться в благоговейную Пустоту… В стремлении воплотить свое выношенное годами желание, девушка уверенно занесла руку с кинжалом, чтобы вогнать острую сталь в трепещущее, больное сердце, но громкий голос, полный всего того, что и она сама испытывала в данный момент, эхом прокатился по спящему Убежищу разбив в клочья зловещую тишину, и остановил неумолимое движение тонкой руки. Слышащая узнала бы этот голос из тысячи, с легкостью различила бы его в шумной и многоголосой толпе. Ставший родным и привычным, голос, чаще всего напевающий нелепые песенки и сыплющий глупыми бессмысленными фразами, эксцентричный и на первый взгляд неприятный источал такую боль и такое отчаянье, что даже камень не мог бы остаться равнодушным, чего уж говорить о девушке, почувствовавшей сейчас с Хранителем небывалое родство. Повинуясь какому-то не совсем понятному порыву, Слышащая поднялась с кровати, надела на себя рубаху, совершенно позабыв о своем личном правиле – не показываться на глаза других без маски, уверенно открыла дверь и бесшумно, совершенно не нарушая тишины, заскользила к святилищу Матери, будучи твердо уверенной, что найдет Цицерона именно там.