Музыка жизни.

Тишина. Стелющаяся тишина. Тишина обволакивающая. Тишина завораживающая… В этой тишине беззвучно передвигалась молодая девушка, двадцати четырех лет от роду, но с такой тяжелой судьбой, коей не снилось многим старикам. Мягко ступая по каменному полу, практически совсем не касаясь его босыми стопами, Слышащая вышла к святилищу Матери Ночи. То, что предстало ее взору, заставило ее вздрогнуть. Жалостливо раскинувшееся тело шута в изножье Матроны. Резко вздымающиеся плечи. Тихие, едва различимые всхлипы… У Цицерона больше не было сил бороться с этой Тишиной. Он больше не слышал Хохота, хотя бы в отдалении. Он не слышал ничего, кроме этой давящей Тишины и стука своего собственного сердца, который был настолько тих, что не смел даже вступать в борьбу, зная, что Тишина поглотит все. Он рыдал. Рыдал тихо. Рыдал, пытаясь подавить слезы, но, увы, ничего не выходило. Соленая, горячая влага все текла и текла из ничего не видящих карих глаз. Пустота и одиночество терзали. Когтистыми лапами вырывали душу из немолодого, но все еще крепкого тела. И от этого становилось мертвецки холодно, да так, что мужчина уже переставал чувствовать себя представителем этого, живого мира… Слышащая безмолвно стояла всего в каких-то трех шагах от несчастного шута. От человека, который, как мог, развлекал некогда своими песнями и танцами, пытался отвлечь и увлечь от тяжелых, грузных мыслей. Пытался, да, видимо, большей частью ради себя, чтобы не быть, не чувствовать себя таким бесполезным… Сбивчивый, неразборчивый шепот его, его тихие стенания, подергивания его плеч сводили девушку с ума. Она искренне хотела ободрить, поддержать и хоть как-то отвлечь от терзающих мыслей несчастного шута, но не могла. Будто бы невидимая стена отделяла ее от него… Цицерон был разбит. Он уже не чувствовал себя чем-то единым с Матерью, с Ситисом, с Братством… На данный момент он упивался своим горьким одиночеством, прекрасно понимая, что больше не востребован. Матушка так и не заговорила с ним, сама пустота и безвременье – Ситис не желал забирать под свое, черное как ночь, крыло своего верного адепта, а Слышащая всячески игнорировала его попытки сблизиться с ней. Да и как Хранитель он полностью исчерпал себя. Несчастный старый дурак, не могущий более радовать Мамочку своими песнями и танцами, потому что внутри него больше не было Хохота. Образ умирающего, пропитого насквозь шута, хохочущего в лицо смерти, больше не тешил память Цицерона… «Бедные. Бедные мои дети» - и снова в голове раздался Голос, только теперь в нем совершенно не было стали, не звучали повелительные нотки, только лишь безграничное сочувствие и жалость. «Вы слишком далеко ушли в собственное несчастье, что уже не видите пути к спасительному свету. Раскройте глаза. Увидьте то, что старательно не хотите видеть» - на данный момент Голос не был, как обычно тем, что разрывает Спасительную тишину. Голос сейчас сам был спасением. И душа Слышащей полностью прониклась тем, что так упорно она от себя отгоняла. Тихие шаги. Три. Два. Один. Тонкая рука аккуратно ложится на широкое плечо… Еще никому не удавалось подкрасться к Хранителю незамеченным. Никому за долгие годы… Но сейчас, ощутив теплое прикосновение к своему плечу, мужчина, полностью погруженный в свои тяжкие мысли, заметно вздрогнул и резко обернулся, вперившись острым взглядом влажных глаз в лицо вторженца. Незнакомые, но вполне привлекательные черты молодого лица вселяли недоумение, но непривычно-озабоченный взгляд привычно-карих глаз привнес некое осознание. - Слышащая? – будто бы боясь ошибиться, на одном дыхании выдал шут, не в силах оторваться от молодого, слишком бледного лица… Впервые, за последние семь лет ее жизни, Слышащей не было противно прикосновение к чужому телу. К мужскому телу. Если до сих пор подобные контакты виделись ей просто отвратительными, то сейчас она испытывала некое удовольствие, когда ее ладонь легла на сильное, широкое плечо. Любовно. Ободряюще. Впервые в ее жизни. Девушка еле заметно кивнула, глядя прямо в глаза шута… Неужели это действительно она? Неужели она впервые показала свое лицо? Неужели впервые в ее взгляде играет нечто другое, чем отрешенное безразличие? С подобными мыслями судорожный взгляд карих, застеленных пеленой, глаз метался по молодому, слишком молодому для ее возраста, смазливому лицу. Но то ли в зловещем отсвете, то ли в чистоте восприятия, ее лицо казалось прекрасным. И Цицерон, впервые за много лет, вдруг вспомнил о том, что он мужчина… Резво поймав себя на мысли, что он залюбовался не только ее непроглядно-скрытной душой, но и ее по-детски чистым лицом, Хранитель встрепенулся и отвел взгляд чуть ниже, тут же приметив багряные разводы на ее просторной рубахе. - Слышащая ранена? – тут же воскликнул шут, пожалуй слишком громко, - Предательство. Диверсия, - возопил он, тут же нарисовав в своем воображении картины, будто кто-то из новичков является тайным агентом Пенитос Окулатус, жаждущим учинить месть всему Темному Братству и ей, Слышащей, в особенности… Слова Матроны впервые возымели такую невероятную силу, что подтолкнули девушку перешагнуть через себя, а не просто нести Ее волю. Да и изучающий взгляд Цицерона по ее лицу, давно забытому даже самой собой, отвратительному лицу, не мог вызвать былого отторжения. Так на нее еще не смотрел никто. Ни отец, ни братья, ни отчим, которого больше интересовало ее податливое тело, ни городская стража, которую не интересовало ничего, кроме удовлетворения собственной похоти. Слышащая лишь отрицательно мотнула головой и слабо улыбнулась, промолвив, чуть промолчав. - Нет, Цицерон. Все в полном порядке… Каждый порез, каждый шрам напоминает об определенном случае и об определенном настроении. Она рассказала ему о первом шраме, и о втором. Она вспомнила их все. Впервые в жизни она почувствовала, что она красива. Что она живет в этом мире. И она опустилась на землю, и он подарил ей свою любовь… Два разгоряченных тела лежали на остывающей, слишком широкой для ее одной, постели. Пытливый мужской палец аккуратно водил по каждому ее шраму, по каждому свежему порезу, а она могла лишь только, прикрыв глаза, отдаваться его нежным ласкам и касаться своими тонкими, слишком холодными руками его кожи… Тишина обволакивала эту комнату. Тишина побуждала ко многому. Тишина рождала надежду. И оба чувствовали, как в этой тишине растворяется их боль, их отчаянье, их одиночество, их безумие…