Осколки

***

Сакура стоит, оперевшись спиной о шершавую кору дерева. Сухая и морщинистая, она царапает лопатки сквозь тонкую ткань боевого ципао, но Харуно упрямо жмётся вплотную к несчастному дереву, желая, видимо, слиться с ним воедино. Учитывая её навыки, это вполне выполнимо, но сокомандники вряд ли оценят её порыв. Ну, как сокомандники, уже почти нет. Команда номер семь расформирована кучу лет назад, к людям напротив она вряд ли так сильно привязана, а миссия старым составом лишь чисто символическое мероприятие. «Прощание с родным коллективом», как выразилась сдающая позиции Цунаде-шишо. Её почти разжаловали из не особо любимой должности, и наставница с нескрываемым облегчением передаёт свой титул совсем не готовому к этому Какаши. Сакура усмехается про себя. Её бывший сенсей будто совсем не подходит на эту роль. Ну не видит она, не представляет его, и в Хокаге. Он даже сейчас, как и раньше, кажется, уже тысячу лет назад, безбожно опаздывает на командные встречи. Единственное, что она поняла за столько лет бок о бок с этим человеком, — это то, что он костьми ляжет за свою деревню. Душу продаст, на куски себя расчленит, убьёт, не задумываясь, кого угодно, ради благополучия Конохи. На этом чувстве и сыграли старейшины, ведь они знают: пыхтя, ворча и скрипя зубами, но Хатаке сделает всё что угодно для родной деревни. Ощущение, что это единственное, что она вообще поняла о Какаши-сенсее. Пусть узнала прошлое, разгадала некоторые мотивы и подтексты, всё равно, хоть убейся, ну не понимает она его. Не понимает, и всё. Она по другому устроена, сделана, выучена, она слеплена из слишком другого теста. И это сейчас не только про Какаши. Да, у Харуно тоже есть чувство долга, деревня для неё тоже много значит, но она, чёрт побери, не понимает, как можно ради блага этой деревни убить последнего близкого человека. Она пробовала — не может. Пусть и не ринулась вслед, не предала дом, но руку поднять, чтобы убить по-настоящему, не смогла. Это слабость? Решайте сами. Харуно уже, честно, запуталась. Она и на миссию-то эту не особо хотела попасть. Ну, то есть, да, традиции, символизм, последний рубеж, после которого раздельная жизнь и новые команды. Только вот эта раздельная жизнь наступила тысячу лет назад. Команда семь — это на фотографии в рамке, у неё в квартире, а здесь, фигуры рядом с ней не её команда. Не те люди, лица, чувства и отношения. Команды семь больше нет, а эти жалкие потуги всего лишь мираж и видимость, попытка склеить осколки треснувшей рамки. Ей бы радоваться, некоторые так не могут, им в команде не хватает одного члена, а то и двух. Мало кто сейчас может похвастаться прежним составом, кроме них. Цветы на кладбище ей нести незачем, холодного красавца Неджи она знала заочно и через кого-то, контактируя, разве что, при осмотрах, да и то не всегда. Миссий вместе им не ставили, а общаться не было нужды. Остальное лишь необходимость, так положено, ведь людей в чужом горе нужно поддержать. Единственные настоящие цветы она возложила на мемориал Обито Учиха, единственного Учиха, которого ей было искренне жаль. Обито был хорошим, но запутался в расставленных сетях. Он ей нравился. Правда. Но, даже учитывая это всё, радости как таковой она не чувствует. Как не чувствует волнения и мандража, как когда представляла себе этот момент в мечтах раньше. Это «воссоединение» стоило ей тысячи нервных клеток, литров и литров испорченной крови и костей, которыми она несколько раз легла во имя этого «воссоединения». Сил радоваться уже не осталось. Наруто почёсывет настоящей рукой затылок, скосив глаза на небо, смотря куда угодно, но только не на них. Он подпирает плечом соседнее дерево и изредка обменивается с ней понимающими взглядами. Никто безмолвно никого не просит разрядить обстановку, потому что любое брошенное слово сделает только хуже. Этот день должен был быть тёплым и пропитанным прошлым, незабываемым, но вместо этого одна сплошная неловкость. Харуно не уверена, что будет часто и с теплотой прокручивать это воспоминание в голове. Воспоминание, которое подтверждает, что собравшиеся здесь люди друг другу совершенно чужие. Наруто еле слышно вздыхает, качая головой: этот день должен был быть совсем другим. Сакура ловит его взгляд, мысленно общаясь с одним из последних Узумаки. Единственный человек, с которым связь не ослабла, а окрепла. Общее горе сближает лучше любого счастья, Сакура поняла это на своей шкуре. «Всё в порядке, хуже уже не будет». «Хотелось бы тебе верить». «С каких это пор ты стал пессимистом, Узумаки? У меня рука легче не стала, в чувства приведу быстро и болезненно». Наградой ей служит легкая улыбка и сказанное одними губами: «Это мы ещё проверим, даттебайо!». Харуно скептично выгибает бровь. «Неужели?». Она хрустит костяшками пальцев, притворно угрожающе скалясь. «Хочешь проверить, лис?». Ответом ей служит широкая улыбка и блеск в глазах. Наруто украдкой поднимает большой палец вверх. «Договорились». Тёмная фигура в плаще сжимается в комок, склоняясь к свиткам. Саске сам одна большая чёрная клякса, чуть поодаль сидящая и рассматривающая непонятно что. Учиха в их команде всегда «поодаль», и дело не столько в расстоянии физическом, сколько ментальном. Учиха нравом и мотивами поступков улетел далеко за стратосферу, отрезав ей возможность хоть к какому-либо пониманию. Она не обязана копаться в чужих тараканах и расставлять их по полочкам. Да и нужно ей это? Харуно не знает. Как не знает и этого человека. Вернуть-то вернула, обещание выполнила, перед самой собой вопросов нет, она помогла, чем смогла, а каким Саске возвратится, речи не шло. А вернулось вместо их Саске какое-то угрюмое, замкнутое недоразумение. Он не сказал ни слова за прошедшие сорок минут, а взгляд не поднимал вообще. Не то чтобы он раньше был экстравертом и выдавал слова с пулемётной частотой. Нет. Учиха всегда был немного на «своей волне», «выше, чем пустой бессмысленный трёп», и ему было «не о чем говорить с такими слабаками». Сейчас же ему действительно было не о чем говорить. Стремится ли он к общению с ними? Сакура не знает. Знает лишь, что она сама не стремится назойливо идти на контакт с тем, кому это не нужно. Ветер меняет своё направление, осыпая листья, и бьёт в глаза, загораживая обзор. Прибывшего человека она узнаёт скорее по стилю появления, чем по чакре. Открывая глаза, она видит перед собой улыбающегося одними глазами сенсея, неловко трущего шею. Внутренности болезненно скручивает. Почти как и раньше. Хатаке будто сошёл с картинки, всё такой же, но если приглядеться, можно заметить, как он напряжён. Дурацкое «почти» назойливо вцепляется в сознание. И всё-таки она знает, что он скажет. — Йо, ребята. Я тут немного опоздал. — Заблудились на дороге жизни? Они с Наруто произносят это одновременно, с улыбками переглядываясь. Саске в общем веселье участия не принимает, по-прежнему уткнувшись в свитки, но украдкой поглядывая на бывших сокамандников. Какаши вздыхает, делая страдальческое лицо. — Ладно-ладно, ни капли уважения к старому человеку. — То есть вы признаёте, что вам пора на пенсию, сенсей?— Наруто ехидный и как обычно громкий. — Порох закончился? — Вот именно, мне бы на пенсию, ещё лет десять назад, а не вот это вот всё. — Прекратите бухтеть. Наруто хлопает сенсея по плечу и подзывает их к воротам. Саске нехотя встаёт, нарочито медленно сворачивая свитки. — Саске, даттебайо, заканчивай дуться! Учиха не отвечает, бросая стальной взгляд исподлобья на джинчуурики, на что Наруто смеётся в полный голос. Сакуре кажется, что Саске как раз не прочь посидеть на пенсии. — Давай, теме! — Заткнись, добе. Рекордные два слова за сорок минут молчания, и, кажется, сам Саске ошарашен, что ответил. Они выходят за пределы Конохи, оставляя ворота позади, и запрыгивают на деревья. Это будет долгая миссия. *** В столовой на территории отеля пахнет свежими онигири и кофе. Время раннее, за пластиковыми столиками сидят всего несколько человек, а заказчики всё ещё спят. Их миссия заключается в сопровождении важных шишек: даймё и его наследника, из стран Огня и Ветра. Пустяковая миссия, особенно в мирные времена, но это ведь просто прощание прошлого состава седьмой команды. Наруто клюёт носом, грозясь пробить стол собственной головой, Какаши потягивает чаёк из пластикового стакана, прикрывшись пёстрой книжкой, Саске молчит, а Сакура кидает на него взгляды. Когда к ним за столик приносят еду, Наруто заряжается энергией, перестав сонно закрывать глаза, Саске выходит из прострации, а Какаши всё так же неуловимо поглощает еду. Повзрослевшая команда семь уже не заглядывает в рот своему учителю, она выяснила, что под маской, более естественным (принудительным) путём. Наруто пышет энергией и энтузиазмом, громко переругиваясь с Саске. Стены эхом вторят его возбужденным выкрикам. Учиха с напускной наглостью и вселенской усталостью смотрит на взбудораженного джинчуурики, вяло споря с ним. После какой-то фразы, Сакура не вслушивается, какой, он смотрит на Наруто, как на полнейшего кретина, а Какаши обречённо закатывает глаза, устало вздыхая украдкой. Она сама смотрит на Учиха, не отрываясь, и сжимает кулак под столом, готовая треснуть по головушке разошедшегося Узумаки. Неосторожное словцо, и на джинчуурики падает кулак Харуно, несильно, по привычке скорее, она прописывает ему подзатыльник, для «профилактики». Как раньше. Сакура прикрывает глаза и вновь повторяет про себя эти трекляклятые слова. Как раньше. А потом открывает веки, смаргивая с глаз пелену, и почти кривится от лжи. В каждом слове и действий фальшь и холод, чёртова иллюзия, потому что как раньше уже не будет. Они будто актёры на импровизированной сцене с заезженными ролями, они знают, как их играть, эти маски для них влитые. Наруто положено хохлиться и беситься, Саске — презрительно взирать и держать роль холодного февральского утра, сенсею — вздыхать обречённо, а ей — пялить на Саске и лупасить Наруто, чтобы поддерживать видимость прошлого в этом чёртовом театре абсурда. Сакура сильно зажмуривается, так, что под веками проступают цветные точки. Ей нестерпимо хочется закричать, но она лишь прикусывает язык. Во рту чувствуется металл, который отрезвляет её. Ничего не будет как раньше. Это «раньше» — единственное, что у них осталось. Единственное, что связывает их. Это лишь отчаянное желание снова побыть теми, которые самые близкие. Сакура сжимает под столом кулаки, впиваясь ногтями в кожу сквозь перчатки. Ей кажется, что ладони пронзают тысячи мелких осколков. Она крепче сжимает руки, вгоняя их в кожу, будто это поможет собрать их воедино. Осколки того, что раньше было седьмой командой. Но вместо собранной рамки, у неё по ладоням течёт кровь.