Ломаные линии

В теплой неге весенней апреля, в пёстрой смеси лиц разных и голосов, Эрик жался поближе к маме и восторга сдержать не мог, предвкушая особый праздник. Выходной, всех позвали на площадь прийти. Мать достала парадный костюмчик, наказала себя вести строго вежливо и почтенно. Эрик слушал все и внимал. Теребил от волнения галстук и сильнее рукой держал, тяжесть палочки — яблоко в карамели. Сердце ёкнуло вдруг в груди. Заиграли оркестром марши, и все замерли. Посмотри! На трибуну взошел человечек, вверх взметнулись в приветствии сотни рук. Эрик тоже поднял ладошку, повторяя за взрослыми вслух, слова яростно, долго, громко. Он тогда себе голос сорвал. По дороге обратно до дома ему дядя усатый дал, пестрый черный с красным флажок. Так хотел бы забыть. Не смог. Жёстких лавок сиденья, пружинный матрас, в семь подъем, отбой в девять. Кто братья, кто грязь. Постулаты, пробитые плотно в подкорке. В гитлерюгенде мелом, а пулями — позже. Как винтовку держать и как целиться в сердце, как ползти и копать, как прочесывать местность. Тогда Эрику черный сидел по плечу. Улыбался он смело: «Конечно хочу, я еврейским отребьям простреливать глотки, кто дал право дышать им, дал право портить, нашу землю, культуру, великую кровь!». Аплодировал стоя ему ряд чинов и военных, сидящих в зале. Лучший с курса, идейный малый, он доказывать делом хоть завтра готов свою преданность вечному Рейху. Ждут медали и слава тебя, сынок, если будешь всегда ему верен. «Jawohl» Эрик чеканит с привычным почтеньем, от волнения каждый дрожит позвонок. Так хотел бы забыть. Не смог. Горький вкус пережжённой земли минометом. Осознал быстро каждый на фронте кто он — набор розово-красных кишок. Вопрос только один — кого сложат в мешок. Твоего боевого брата? Что больнее — на вылет рана или в кости застрявший кусок железа? В глазах грязь растирается, время — желе. В небе снова сирены гудят. Не свихнуться, не спать, расслабляться нельзя. Заливать в себя спирт, жить и жать на курок. Задаваться дилеммой — ужасней без ног или медленно гнить с осколком? Скольких Эрик убил, а скольким лично крест деревянный строгал? Так хотел бы забыть. Не знал. На железных воротах девиз грубо выбит, кто зайдет в них однажды, уже тот не выйдет. Надзиратель за мертвыми — важная должность. Эшелонами делит прибывших он порознь, сортируя как скот, не смотря долго в лица. Шестизначные цифры, страницы, страницы. На поля и в «Канаду», «помыться», в расход. Все равно этот долго не проживет. Для тяжелой оставим кого-то получше, рыжий вон сразу видно — вообще не приучен. Ни мозолей на пальцах, ни твердости в теле, вызывающе смотрит (еще так умеет?). Винкель ляжет на робу, стирая как личность, каждый здесь прогорит и потухнет как спичка. Эрик делает бегло пометку в блокнот. Так хотел бы забыть. Не смог. Дни похожие тянутся как под копирку, на столе ровной стопкой — расстрельные списки. Длинным столбиком вниз ползут номера. Можно пули не тратить, но до утра, с самой ночи тела в крематорий подвозят. Дым чернее и гуще, чем паровозный, создает вязких туч над всем лагерем шлейф. Пропитался им Эрик весь, от ногтей ровных лунок до серых ресниц. Выцвел цвет его глаз и на форме петлиц пыль застыла как гипсовый кокон. Кто напомнит теперь какой он? Запах кексов, Берлина, родных сердцу улиц. На войне гул орудий давно ему сузил, восприятие в мелкую бледную точку. Здесь повсюду могильный смог. Так хотел бы забыть. Не смог. На плацу полосатые призраки-тени, зацепляется взгляд за знакомых линий, непохожий на всех контраст. Еврей смирно стоит и сейчас, как тогда на платформе исходится злостью. Он покорный лишь с виду, готовый как костью в горле встать ненавистным нацистским убийцам. До сих пор не повесили? Хитрый как крыса, рыжий (бывший когда-то) засранец. Их тут много, но каждый станет, пассажиром на мор-экспресс. Притягательна его спесь, что от месяца к месяцу лишь укрепилась. Эрик делает круг, а внутри тщетно силясь, не запомнить ту зелень глаз. Не запомнить ее нельзя. По шоссе «Красный крест» доставляет газ, на сегодня задание есть — приказ, допросить один номер по поводу кражи. Эрик трет с силой веки, устал от бумажек. За окном редкий дождь поливает могилы. Неужели они без него не могли бы пулю в лоб запустить без ненужных расспросов? Дверь скрипит и от стука по полу колодок лишь сильнее гудит голова. «Вы свободны» — звучит едва, как конвой отступает в тень. Этот номер заучен. День, целый Эрик потратил на поиски схожих, сам себя убеждая — может, он подпольщик или партизан. Он для Рейха старается, для… Для своих же остатков души. «Помоги мне продолжить жить, поделись своим смыслом, той жаждой свободы, не способен я больше ни носом, ни кожей ощущать ничего из вне. Здесь война? Она вся во мне. Я раздроблен и сломан, забыл ориентиры. Кто поможет теперь найти их?» Еврей молча стоит, не теряя осанки. Эрик спрашивает по имени, и внезапно, Кайла с силой колотит дрожь. Так хотел бы забыть. Поймешь? Кражи не было, Эрик замял быстро дело, на чистейшем немецком ему Кайл несмело, раскрывал потихоньку свой мир. Путь до лагерных стен, расы чистку и пир, что устроил нацистов отряд. Кайл-ребенок все помнил: витрины горят, разлетается в пыль их фамильный фарфор. Отца крутят, укладывают на пол, рядом с матерью, в доски вжимая ботинком. Не погаснет никак полной боли картинка, грудь сжимая в стальные тиски. Кайл не видел их больше. «Живи» прошептала в последний раз мать. Эрик чувствует, как саднят, как алеют в бессилье еврейские щеки. Свой не кстати сбившийся пульс. Так хотел бы забыть. Вернуть. Ночи долгих рассказов по принужденью. Кайл не стал бы делиться не будь в его шею, плотно вжато холодное дуло. «Мне нажать на курок? Хорошенько подумай, с кем остаться целее: со мной или с ними?». «Ты любил хоть кого-то в своей жалкой жизни?» От удара наотмашь болит сухожилье. По лицу Кайла красным стекает кровь. Как задеть он так точно смог? Впрочем, это уже не важно. Эрик в мыслях глотает влажный, отдающий железом ручей. Нервно дергая плечи от каждого звука. Здесь. Сейчас. Кайл выплёвывает сквозь сжатые зубы: «Сука! Мразь! Прикасаться ко мне не смей!». Гаснет пламя последних свечей, освещавших для Эрика реальность. В худобу чужую вжимаясь, он целует бездумно острые скулы, позабыв пистолет на столе. Загубив сотни жизней, отнять еще две проще, чем подписать чей-то рапорт. Он хотел бы забыть. А надо? Трет веревка холощённая белую кожу, ворот больше не давит, погоны — тоже. Номера вяло тянутся на Аппельплац. «Кто поистине стоек, тот не предаст идеалы арийской расы». Не войти в те ворота дважды. Ветер слабо колышет двухцветный флажок. Не отдаст в этой жизни он свой должок, что у Кайла по глупости занял. Может в следующей? Однажды, он проснется свободным и целым отмывшись от слоев костяной золы. «Не простил сам себя, так прости меня ты». Память подло стирает не те куски. Табурет под ногами шатается — ближе. Подойди. Просто. Пни. Лижет, языком пересохшие губы. Руки тянут сильней веревку. Он не помнит лет семь ровно — кто он. Зелень чьих-то распахнутых глаз.