Бессердечный

Все становится на свои места. Боль, что, как я думал, испытывал Магнус, на самом деле досталась мне. Я сумел. Сумел помочь ему. — Я забрал твою боль, — тихим эхом повторяю я и не могу побороть всплеск облегчения. Мои губы расплываются в робкой улыбке, только вот взгляд демона становится совсем мрачным. Его верхняя губа дергается в отвращении, будто моя радость стоит ему поперек горла. Светлое чувство внутри затухает, словно его никогда и не было. Почему он так смотрит? Осуждающе. Взыскательно. Холодно. Я ведь уберег его от этого ужаса, так в чем тогда проблема? Разве я сделал что-то плохое?.. Я правда не понимаю. — Только поэтому ты злишься? — я озадаченно хмурюсь, всматриваясь в смуглое лицо, которое теперь выглядит совсем правильно, без налета изможденности. Без трещин, без засасывающей внутрь бездны голода в глазах. — Только? — ледяным эхом повторяет Магнус и усмехается настолько отчужденно, что кровь стынет в жилах.   Пелена тьмы сгущается. Комок связи каменеет в моем сердце, становится тяжелым и царапается острыми краями о его стенки. Мне хочется сказать про эту связь. Спросить, чувствует ли он то же самое, но слова застревают в глотке. Вряд ли он готов объяснять мне что-то сейчас. Он настолько погружен в свои эмоции, что даже не контролирует выражение своего лица: его ноздри яростно раздуваются, взгляд, направленный на меня, горит презрением, отчего я невольно вжимаю голову в плечи. И мне кажется, моя реакция злит его еще больше. Я не уверен, как разговаривать с ним. Что отвечать, когда каждое мое слово отдаляет его от меня?.. Паника поселяется в сердце, кусаясь и дергая окаменевшую связь так, что хочется тошнить. — Чего ты ожидал, Винсент? Благодарности? — он шипит эти слова холодно, выплевывает их, как попавшую в рот грязь, и тут же морщится, одновременно со мной. Камень связи вспыхивает, обжигая сердце. Я хватаюсь за майку на уровне груди и сжимаю ее, словно это сможет помочь унять ощущение, словно сердце, слой за слоем, выжигается на раскаленной сковороде. — Дыши, — говорит он ровно, и я резко вдыхаю, только сейчас осознавая, что задержал дыхание в надежде, что боль пройдет. И она действительно проходит. Связь перестает разрезать и обугливать мышцы, она застывает, но остается угрожающе горячей. Что с нами происходит? Я осторожно открываю глаза, чтобы встретиться с его суровым взглядом. В нем нет ни капли насмешки или иронии, ни намека на присущую демону игривость. Он смотрит на меня так, будто я пятно на идеально белой, дорогой скатерти. Только он пытается понять не как от него избавиться, а как оно оказалось там в первую очередь. — Ты зол, потому что я позволил тебе не мучаться? — выдавливаю я. Мои слова звучат насмешливо. Горько. Мне так обидно от его поведения. Страх того, что его презрение настоящее, что эмоции его образа из воспоминаний – это и его тщательно скрываемая правда тоже, стягивает кожу так сильно, что мне кажется, еще немного, и она попросту лопнет. Он не двигается с места, стоит застывший, как изваяние, неприступный и холодный, в постепенно густеющей тьме. На секунду я пугаюсь, что он снова скроется, но я словно прирос к постели, напряженные мышцы свинцом удерживают на месте. Я только обрел его. Только пришел в себя. А все уже крошится как дешевая штукатурка. — Позволил, — иронично усмехается он, его взгляд прожигает меня насквозь, — какой интересный выбор слова. Понравилось приказывать? Связь снова накаляется в груди, но на тот раз я терплю. Терплю, потому что физическая боль отвлекает от душевной. От истязаемого сердца, которое в который раз разбивается в его присутствии. Страхи из его воспоминаний возвращаются, укореняются в душе все сильнее. У меня ощущение, что демон вот-вот ударит меня в спину. Каждый раз, когда я вкладываю в его ладони доверие, он комкает его, словно ненужную бумажку. И еще до того, как этот комок упадет к моим ногам, он подхватывает его очередным спасением. Если он действительно только мучает меня… если вся наша связь — это изощренный способ издевательства… но зачем? Или это понятно только черни? Почему он попросил меня приказать ему?! Сколько нужно глотать яда, чтобы понять, что тебе достаточно?.. Какой же я слабак. — Ты ведь сам попросил! — в глазах собираются слезы, но не от горя. Я возвращаю ему его же ярость, его упрямство. Я борюсь, хотя единственное чего мне хочется — сдаться. И неожиданно его взгляд смягчается, словно он чувствует, что подвел меня непозволительно близко к черте. Будто добившись цели, он вновь становится человечным. — И первое, что ты сделал – показал мне, что я некомпетентен, — его голос звучит глухо и ровно, — что я не способен справиться с тем, что я собственноручно навлек на себя. Он на секунду задерживает дыхание, а затем продолжает: — Ни одному из нас не нравятся приказы, Винсент. Никто не хочет быть в услужении. Это выбор, который приходит с последствиями. Возможно, последний осознанный выбор. И ты отобрал его у меня. Мало того, ты направил весь удар на себя, моего контрактора, которого я должен оберегать. И заставил меня смотреть. От его слов сквозит такой горечью, что гнев во мне мгновенно стачивается. Вина непосильной тяжестью опускается на плечи, от нее никуда не спрятаться и не убежать. Камень связи становится гладким, смягчается в сердце, хотя расстояние между нами не стало меньше. Кажется, только больше. — Но ты ведь сопротивлялся… ты так… — лепечу я, на что он сразу отвечает: — Это естественная реакция. Особенно на первый приказ. Но это был мой приказ. Он говорит об этом так, словно я не облегчил ему боль, а отобрал последнее. Будто я начал разрушать его, сам того не осознавая. Я дал ему возможность быть слабым, когда он хотел остаться сильным. Остаться… собой. Я слушаю Магнуса, как завороженный. Впитываю его теплый, мягкий голос кожей, и мне стоит всех трудов не позволить себе расслабиться под его влиянием. Не залезть обратно в кожуру слепого доверия. Я люблю его, я связал нас контрактом, но не могу доверять полностью. Я постоянно ищу подвох вместо того, чтобы оправдать его. Вместо того, чтобы понять. Будь я демоном… никогда бы не связался с таким, как я. — Почему… почему ты сказал, что это может быть последним осознанным выбором? Его слова не оставляли в покое сознание. Как незабитый гвоздь в идеально гладком брусе. — Потому что не все хозяева такие как ты. Слезы все же катятся вниз по щекам. Но я не утираю их. Не пытаюсь спрятать. Я смотрю, как он приоткрывает рот, как его руки дергаются вперед, будто в попытке утешить меня, но он не двигается с места. Он не мучает меня нарочно. Ему самому больно. Ему страшно. Осознание бьет тяжелее, чем сталь в руках отца. — Винсент… — он пытается заговорить, но я качаю головой. Не нужно утешать меня. Не надо объяснять. Я на собственной шкуре ощутил, что становится с их сознанием, с их волей, как она плавится и ломается в угоду чужих слов. И если отдать свою безусловную верность не тому человеку… насколько далеко может зайти приказ? Насколько сильно искромсать и уничтожить все настоящее, что теплится внутри и считается личным? И где эти границы? Как мне понять, что лично и дорого для Магнуса? Он ведь не скажет мне. Он будет позволять кромсать себя, пока я не изрежу его в жалкое подобие себя самого. Пока не слеплю то, что так ненавижу. — Прости меня, — наконец выдавливаю я. Откуда демонам знать, как показывать свою боль? Как объяснить, как сознаться в собственной уязвимости, когда в их мире она смертельна? Я сам никогда не просил помощи. Я тихо ненавидел и продолжал существовать в тех рамках, в которых был выращен. Как комнатное растение. Пересади меня на улицу – и на следующий же день от меня ничего не останется.