Инеем покрытое твое тело

      Стайлз был придурком. Всегда. От края до края переполненной этой бесполезной любовью, которую деть некуда. Он пил ее взглядами, иглами загонял под кожу прикосновениями, выжигал под черепом, вкушая ее монотонное пение. Стайлз был придурком, потому что никогда не пытался ей сопротивляться.       Улыбнись, как всегда, чего тебе стоит?       -Эй, Дерек.       Он медленно оборачивается, топит неприязненные искры на дне зрачков, на дне мрачной серой радужки. Почти черно-белые они глядят Стилински под кости, изучают капилляры, сумасшедшую скорость его крови.       Хейл смотрит на Стайлза с недоумением и толикой инстинктивного отвращения.       Неужели ты не понимаешь, что я о тебе все слышу, вижу и чувствую?       Он переполнен ей как труп, скинутый в море, с кандалами на тонких запястьях и тонких щиколотках, поперек длинной шеи.       Стайлз знает, что всплывать уже бесполезно.       -Пойдем на свидание.       Как жаль, что Стайлз из тех, кто учится дышать под водой.       Дерек смотрит бессмысленно долго. Еще чуть-чуть и, кажется, он рассмеется прямо в лицо Стилински своим бархатистым и нежным голосом. Так сладко и так ломко.       Боже, остановись.       -У меня есть девушка, и я люблю ее. Ты это знаешь.       Знает. Он уже давно не пытается бесконечному потоку сопротивляться, изучает взгляды, жесты, движения алчущих рук, в тщетной попытке вдыхать ровнее морскую гладь. В его легких соли столько же, сколько крови в перекачанном болью сердце, покрытые язвами, разъедающие плоть, подобные каплям воска.       -Но я тоже люблю тебя.       Дерек хмыкает, отводит взгляд в сторону, рукой поправляет челку, спадающую на лоб. И даже этот обыденный жест элегантен настолько, что хочется плакать, рыдать в подушку, вспоминая плавный, невыносимо естественный взмах кисти.       Человека, тебе ни капли не принадлежащего.       -А я нет. И что будем делать?       Холодно. Под кожей бежит волна из сотни мурашек, застывшая ледяным изваянием, но Стайлз только и может, что провести ладонью по озябшему в мгновенье предплечью и натянуто улыбнуться.       А что ему, собственно, делать?       Переполнившая его любовь начала замерзать с самого дна. Где-то глубоко он это чувствовал.       -Я не знаю.       Хейл ведет бровью, смотрит безразлично-брезгливо. Отворачивается, открывая дверь припаркованного автомобиля. Не отвечает.       Стайлз чувствует, как что-то внутри него превращается в комок боли, стянутое леской чужой апатии под кадыком.       Он врезается взглядом в свет ярких фар, ударивших по пространству ядом ослепления, и делает два поспешных шага назад. Автомобиль исчезает во мраке, будто никогда здесь и не был. А Стайлз просто стоит.       Был ли он весь комком боли, которую ощущал?

***

      Его губы скользят нежно и осторожно по ее плечам, по коже рассеченной шрамами, почему-то не делающей ее уродливой, а, наоборот, как Дерек и любил, — еще более дикой.       Он аккуратен, удивительно спокоен и сдержан. До тошноты деликатен.       Стайлзу просто хочется посмеяться над собственной глупостью. Зачем он вообще пришел сюда? Почему его позвали? Почему позволили прийти?       Для чего? Чтобы он увидел это?       Стилински смеется беззвучно. Дерек знает, что он здесь, знает, что он стоит прямо за выгнувшейся до хруста спиной Брейден.       Волк смотрит ему в глаза, мочку уха прикусывая, вылизывая мягкие контуры ее скул.       Чего ты хочешь от меня, Дерек?       Стайлз знает, что не идеален, что даже близко не, знает о своей угловатости, неуклюжих чертах, о своей слабости — хрупкий, ткни, и сломается.       Кожа Брейден в свете желтоватого люминесцентного света переливается бронзой, она горит. Стилински слышит эти благоговейные стоны из ее приоткрытого рта, он знает — именно так кричат объятые жарким пламенем.       Ему хочется убежать.       Тело выгибается, жмется к Дереку все ближе и ближе. Ближе.       Глубже.       Ее рвет на части от удовольствия на скомканных простынях.       Клише, не правда ли?       Стайлз прикусывает губы, и кровь из них течет вместо слез, высохших печалью в самых уголках глаз. А затем наступает тьма.       Ладони прохладные сцепляются на его лице, опуская вниз уставшие веки. Он слышит неторопливый голос, разряженный не-тишиной около своего уха:       -Детям не стоит смотреть на нечто подобное.       Детям не стоит разбивать сердца.       Стилински кивает дергано, хватаясь за широкие плечи. И Питер делает медленный шаг назад, уводя за дверь, в чертог спокойствия и слепоты.       Сонмы воды разбиваются о скалы внутри его грудной клетки, порождая назойливый стук. Он уверен, Хейлы его слышат.       Питер отодвигает стул, давит слегка, издавая добровольный приказ, не следовать которому нет причин, кроме одной, глупой и ничего не стоящей: ему все еще хочется убежать.       -Так для чего ты пришел?- чашка с какао опускается на стол вместе с вопросом.       Стилински, наверное, сейчас глупо улыбается, но старший Хейл никакого виду не подает, садится напротив, откидываясь на спинку и смотря куда-то в стену.       Спасибо за милосердие, блять, страшный-престрашный волк.       Стайлз осторожно граней фарфора касается, позволяя проникать теплу сквозь холодную кожу в плоть. Зябко.       -Дерек попросил. Но видимо я не вовремя.       Питер отчего-то хмурится, цепляется за стол пальцами. Стилински этого жеста не понимает и, честно говоря, понимать не хочет.       Разве Дерек уже не показал все, что хотел?       Во рту горечь, словно остатки ила сгнившими костьми легли ему под язык, и он делает один глоток из чашки.       -Вкусно.       Волк поворачивается ко Стайлзу, немигающим взором следит за его губами, обветренными и искусанными.       -Вкусно?- голос насмешливо не звучит, не звучит так, будто его тянут из связок силой.       И он повторяет, одними лишь кончиками улыбаясь:       -Вкусно.       Больно так, что сдохнуть намного легче.

***

      -Стайлз.       Три, один, два, четыре... Пять, четыре, три...девять? Злость не уходит, сводит конечности одиноким бессилием. Какой смысл в счете, который сводит с ума?       -Ты замерз?       Лидия смотрит на него, будто бы что-то видит. Усмешка изогнутым разрезом кривит лицо, и Стилински качает головой отрицательно, смазывая чужой взгляд.       -Приболел, наверное.       От ладоней Мартин веет августом, зеленой листвой и светлыми воспоминаниями. От свитера в ладонях Стайлза веет только ложью.       Она легко дергает его на себя, вынуждая приблизиться, касается запястий, пытается удостовериться, что с ним все в порядке.       В порядке с кем, Лидия? Дереку он не нужен.       Теплые пальцы скользят вверх по вискам, накрывают лоб, пропитанный ледяной испариной. Банши жмет губы, вглядывается куда-то внутрь, вымачивая ртутью каждый сантиметр его изморози, его ядовитой жалости к самому себе. И что-то внутри жжется, отвечая на искренность, пульсирует гарью изнывающий кусок мышц.       О лед тоже можно обжечься.       Но он выбрал Брейден, Брейден, которая может пылать.       Лидия отходит в сторону, больше в глаза смотреть ему не пытаясь, достает из шкафа плед и накидывает на узкие плечи.       Она выглядит так, будто ее отравили.       -Стайлз, иди домой. Тебе нужно тепло.       Стайлз улыбается, ему нужен Дерек.

***

      В груди хрустит, позвоночник сминается болью зигзагообразной. Руки дрожат бесконтрольно внутри карманов растянутой толстовки грязно-бежевого горького цвета пены от сладкого капучино.       Нет абсурдней мысли, чем «все в порядке».       Айсберги сталкиваются под костью черепа, заставляя стискивать зубы. Между болью и холодом уже нет никакой разницы, нет той грани, что можно ощутить не мыслью, а телом. Почти ничего нет.       -Ты снова один?       Питер умеет подбирать слова, обыденные слова, которые ничего не значат, но Стилински чувствует их острые концы между просветами в ребрах.       Один. Снова.       Всегда?       -Тебе-то какое дело?       Стайлз переворачивает страницу книги, которую не читает, сует руку обратно в карман, внимания не обращая на то, как ее край медленно съехал в сторону дернувшегося колена.       Ткань не греет, не согревает ни капли.       Внутри у Брейден наверняка, как в аду, жарко.       Выгори, Дерек, просто выгори.       Питер смотрит косо, ощущает несоответствие, но верить ему не хочет. Питер видит часть собственного отражения, и это не смешно ни капли.       Невыносимо.       -Мне любопытно, почему все дети ушли гулять и оставили тебя в большом и пустом доме?       Стайлз все еще переполнен. Льдом, его краями, вспарывающими каждую секунду его осмысленного существования.       -Мне плевать, что тебя интересует.       Хейл скалит зубы, делает несколько шагов вперед, падая на свободное место рядом со Стилински и носом утыкаясь в книгу, раскрытую на сведенных бедрах.       -Что читаешь?       -Рецепт тушеной волчатины.       Питер отпускает смешок, переводит взгляд на бледное и осунувшееся лицо, черты излишне резкие, усталые, ничего не видящее перед собой глаза — янтарь потухший, забытый и помутневший.       Разбитый. Кто-то уронил на камни, на пики, позволил воронам объесть живую и топкую плоть. Умирать медленно и беззвучно.       Он тянет пальцы к щеке, тыльной стороной касается, заставляя Стайлза вскинуть голову.       -Ты его любишь?       Стилински вздрагивает, смотрит невидящим взглядом в голубые, сука, такие холодные голубые глаза, что даже правда, кажется, для вопрошающего смысла не имеет вовсе.       Нет.       Питер чувствует северную блажь, раскинувшуюся внутри ломкого тела. Стайлз отвечает наигранно-равнодушно, боль от осколков стеклянного льда глотая:       -Ненавижу.

***

      У Дерека одна проблема — он Дерек. Будь он кем-то другим, то все было бы в порядке, верно?       -Ты же в курсе, что он умирает?       Его взгляд безразличен, талия Брейден его завлекает больше жизни человека, не раз вытягивавшего его с того света. Питер думает, что это неправильно.       Слишком жестоко.       Дерек даже не отвлекается от рассматривания бедер, обтянутых кожей охотничьих брюк.       Несправедливо.       -Тебе плевать?       Он оборачивается впервые, и Питер откровенно жалеет, что это случилось, потому что не видит ничего, кроме смеха и скупого желания.       -А ему что, не хватило?       Старшему Хейлу кажется, что он упустил что-то важное, потому что фраза в контекст не вписывается, и даже просто звучит отвратительно.       -Что ты сделал?       -Поцеловал его, разумеется. Он столько раз признавался в любви, что я еще мог сделать?- Дерек смотрит так, словно это было лучшим решением в его жизни.- Но забавнее всего то, что ему не понравилось.       Питер вскидывает руку и тянет воротник чужой футболки на себя, вызывая треск. Ему хочется, чтобы Дерек разошелся по швам, умер на месте, расклеивая пласты кожи уродливыми листами.       Он видит отражение голубых светящихся искр в чужих зрачках. Он зол, он готов убить его. Но Брейден стоит рядом, вскидывая ружье.       Стайлз бы этого не хотел.       Стайлз, под толстовкой тщетно пытающийся спрятать лиловые синяки, выцветшие по трахее, и кривую царапину от клыков на разорванных губах.       Так глупо.       Стайлз был идиотом, продолжая защищать Дерека.

***

      -Питер, кого ты любишь?       Его тело покрыто инеем.       -Это имеет значение?       Его тело в шаге от того, чтобы стать снегом, прахом, рассыпанным с облаков.       -Это важно.       Стилински не туп, Стилински слишком умен, чувствителен и восприимчив, но больше не счастлив. Он больше никогда не будет счастлив.       Питер, не отрываясь, смотрит на Стайлза, изогнутой фигурой валяющегося на кровати. Больше нет водолазок и свитеров, больше нет одеял. Он больше ничего не чувствует.       Слишком холодно.       Всплывать страшнее, чем опускаться на дно. Питер смотрит на поверхность, до которой не дотянуться.       -Тебя.       Стайлз перекладывает голову на его колени и почему-то смеется, смех больше похожий на клекот эхом гудит в голове, ударяясь о кости и рассыпаясь.       -Тогда ты тоже замерзнешь?       -Нет, регенерация не позволит.       Стайлз молчит, обиженно дует губы. Несчастный ребенок, которому не дали желаемое.       -Тогда ты больше не будешь ходить зимой в тонкой тряпочке?       -Да.       Питер касается льда, Питер не видит выхода, Питер сходит с ума. Стайлз тянет к нему ручки-веточки, улыбаясь неискренне, из последних сил, ради него, не ради Дерека, и это подводит к краю, заставляя окунуться в морозную пропасть, снежную пустошь больного разума.       Он молит на издыхании:       -Полюби меня.       Стайлз, вымороженный изнутри, касается чужих губ своими. Он переполнен любовью, закупорившей его вены, забившей его артерии. Он переполнен ненавистью, обледенелой коркой покрывшей легкие.       Стилински прижимается ближе.       Он слышит треск сердца от смены температур и чувствует боль.       -С удовольствием.       Питер улыбается, вырисовывая узоры тепла, вбирая черноту легкими прикосновениями. Потоки воды шумят, разбиваясь о ледяные плиты.       Еще чуть-чуть, и Стайлз сможет его полюбить.       

Боль, от которой хочется умереть.