Инеем покрытое твое тело

      Питер не был святым, не был идеалом, не был тем самым. Он просто был. А для Стайлза это значило слишком многое, буквально — все, что каждый чертов раз приводило к абсурду и нелепости выгорания на грани их общего понимания.       -Ты не будешь его убивать.       -Но я мог бы...       -Все еще бессмысленно.       -А...       -Бесполезно. Это даже в мыслях звучит по-идиотски, ты что, серьезно?       Волк пожимает плечами, вглядывается в медовые глаза теплотой, высеченной жестокостью и крайней степенью безразличия ко всему окружающему. На нем висит тряпкой тонкая водолазка, тело чересчур облегающая, и Питер откровенно возмущен тем, что Стилински ниже плеч не смотрит совсем, предпочитая только изредка утыкаться в широкую грудь, когда холод становится невыносимым.       -И что мне тогда делать?       Стайлз сидит на одном из кресел в его квартире, завернутый в кокон из пледа и одеял. Кончики тощих пальцев давно посинели и покрылись терпкой изморозью, опущенные веки вгрызлись в глаза болью и тяжестью.       Хотелось спать.       -Просто оставь его, сделай вид, что он никогда не существовал и, следовательно, значения не имеет.       Постоянно хотелось спать.       -Ты так и делаешь?       Стилински смотрит сквозь тело, не под кожу — в самое мясо, пульсирующее едва заметными отголосками теплоты. Что-то в Стайлзе вывернуто, низвергнуто с крошева мрачных берегов приливами благодарности, что-то, позволяющее чувствовать себя виноватым.       И по-прежнему не следить за словами       -Да.       -И как?- Питер не знает, чего в его голосе больше: надежды или скептицизма.- Помогает?       Хейлу не нужно спрашивать, не нужно слышать ответ, чтобы понимать — ни хуя не помогает. Но нечто греет самую малость сердце, заставляя его судорожно изнутри колотиться, отражаясь придыханием и легким дрожанием бледных губ. Нечто, позволяющее Стайлзу все еще дышать, инеем вместо зноя тепла покрываясь.       Еще не мертв, нет. За окном только осень.       Стилински качает головой отрицательно, на изломе, подожди немного — и услышишь треск расколотой ледяной корки, сдернутой с живой плоти, пропитанной едкой не иссыхающей кровью.       -Помогает другое.       Питер подходит ближе, садится на подлокотник, запуская руки под одеяло и обхватывая узкие плечи. Стынь карабкается по предплечьям, раздвигая кости, забирается в хрящи и крутит суставы, ощущения выворачивая наизнанку. Стайлз не шевелится, но веки опускаются вниз, закрывая глаза, запечатывая колющий воздух от тонкой и воспаленной склеры.       -И что же?       -Мысль о том, как я переезжаю его на своем джипе снова и снова.       Питер святым не был, поэтому он только весело улыбается, губами упираясь в растрепанную макушку.       -Это уже мне подходит.

***

      -Что это?       -Суп Том Ям.       Стайлз смотрит из-под ресниц, изучает изящные движения сильных рук. Питер умеет готовить, готовить, как блядский шеф-повар в ресторане с тремя звездами Мишлен, но вместо открытия своего успешного заведения пытался убить либо полгорода, либо все человечество.       Хейл улыбается под этим насмешливым взглядом и ставит тарелку на стол. Тягучий непривычный аромат облаком вкуса проникает в легкие и что-то внутри незаметно совсем согревается, растягивается на мгновение, чтобы потом исчезнуть.       -И что с ним не так?       Питер обиженно складывает на груди руки, всем своим видом показывая, что все в порядке, что в приготовлении запланированного блюда он ошибется только в том случае, если сама планета исчезнет. Голубые глаза в свете люминесцентной лампы смешиваются, становятся бесцветными на краю видимости белка, не мигают, просверливая глубокие дыры.       -Ла-адно,- Стилински выдыхает, берет со стола ложку и окунает ее в суп,- я тебе доверяю.       Искры надуманным наваждением тлеют внутри, заставляя Хейла дрожать, потому что это неправильно, но так желаемо, что улыбка лезет на лицо неосознанно, корябая спокойствие в непривычном сопротивлении. Стайлз ему доверяет, доверяет ему без особой на то причины.       Перелюбить невозможно за пару месяцев, невозможно не умереть, когда ты почти выморожен безразличием, доведен до бессмысленности собственного существования, отвергнут и на берег волной страха выброшен.       Питер ненавидит себя больше, чем Дерека. Он больше ничего не может исправить.       Стайлз кладет ложку в рот, неторопливо перекатывает на языке странный, немного дикий для него вкус. Креветка мягко хрустит на зубах легкой сладостью, тают кусочки зеленого лемонграсса, расплываются по небу тактильной нежностью лаймовые листья. Хейл же выглядит так, будто все, что ему пришлось сделать — это поставить заказанное блюдо в микроволновку, заставляя Стилински улыбнуться на несколько жалких секунд.       А затем вскочить со стула, роняя повисший на плечах плед, пока Волк радостно скалит зубы.       -К-какого черта? Питер, мать твою, почему ты не сказал, что он острый?       Стайлз подбегает к графину на отдающих болезненной резью ногах, но видит лишь звенящую пустоту. В шкафчиках за рассевшимся Хейлом — тоже. Он переворачивает холодильник, морозильник, каждую полку, но ничего не находит. Его обманули, заманили в ловушку, словно оголодавшего зверя.       Умно, Питер, умно.       Перец обжигает кожу, изнутри прожигает мышцы, оставляя красные и нелепые, сливающиеся с кровью пятна. Воздух превратился в раскаленную магму, испарился, потерял возможности быть вдыхаемым, в легких — жаровня с тысячью горящих котлов, вместо тонких пузырей содрогающихся альвеол. Дымка из слез стала непробиваемой пеленой туманов под кратерами глаз. А Питер, блять, улыбается, смеется почти истерично, всматриваясь в алые разводы на впалых щеках и почти злобный взгляд.       -Ты...- вдох,- ты...       -Я,- Хейл даже не увиливает, манит к себе легким движением рук,- иди сюда.       Стайлз делает нерешительный шаг, а потом видит бутылку молока, зажатую между чужих бедер и спрятанную под столом.       -Ты...       -Я понял, просто подойди. Это же не сложно?       Стилински хмурится так, что чем-то напоминает серьезного и даже расстроенного человека, поэтому Питер тянется вперед, хватаясь за тонкие запястья и дергая на себя. Стайлз падает на чужое тело, кончиком носа упираясь в заходящуюся учащенным пульсом артерию. Он на секунду замирает, чувствуя запах шафрана от бледной кожи.       Питер отчего-то насквозь такой весь — сладкий и терпкий, в голову вместе со своими потрохами влезший.       -Держи.       Бутылка касается вновь охладевшей клетки из ребер, и Стилински поспешно отходит, прикладываясь к узкому горлышку. Он слышит веселый голос довольного чем-то Волка, пока белоснежные капли вязкой паутиной скользят по подбородку, спадая на уже испорченную толстовку.       -Но стало же теплее, верно?

***

      Стайлз думает, что это, наверное-все-таки-видимо, шутка, потому что иначе как глупостью такое назвать нельзя. И, если в отношении Питера подобное могло быть нормальным, то в отношении недавно достигшего совершеннолетия парня — полнейшая глупость.       -Тебе не кажется, что ты воспринимаешь выражение «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» слишком буквально?       -Разве? Оно не такое уж сильное.       -Питер, оно крепленое.       Иногда старший Хейл был напрочь непробиваемым и делал абсолютно все, что хотел, включая огромную бутылку портвейна на столе и тяжелые ладони на плечах.       -Все нормально, тебе понравится.       -Мне понравится, если ты отодвинешься от меня.       Питер послушно вскидывает руки и садится рядом, отодвигая стул. Стайлз предпочитает не думать о поставленном прямо перед ним бокале и поспешно подтягивает к себе тарелку с сухофруктами. Темные блики мрачными лепестками опадают на обнаженные до локтя руки, вены сворачиваются, переплетаясь, прогоняя кристаллы, осколки льда по каждому миллиметру чужого тела.       Питеру совсем не холодно. Губы Питера сияют чернильной кровью.       -Так, что тебе во мне не нравится?       Стайлз изгибает бровь в ироничном жесте и кладет на язык сушеный банан.       -Я имею в виду, кроме того, что человек я ужасный.       Онемевшие пальцы еле двигаются, отдают болью, разваливаются вовнутрь каменным порошком, зудят ядом хлада согнувшиеся фаланги. Он едва заметно пар выпускает, пытаясь хоть чуть-чуть согреться.       Сегодня выпал первый снег.       -И что, ты сразу побежишь исправляться?       Даже если это Питер Хейл, тот самый Питер Хейл, который уничтожал и разрушал, а затем снова собирал воедино из-за ненависти ко всему, разве он может сказать ему в лицо нечто подобное? Стайлз смотрит на бокал, волчья предусмотрительность его откровенно пугает.       -Ты слишком скрытный,- он делает глоток и тут же выдыхает,- высокомерный, все держишь в себе, ни к чему не относишься серьезно, никого, кроме себя, не слушаешь,- вкус высушенных бананов ему даже нравится,- делаешь то, что вздумается, никого не спрашивая, безответственный, а еще...       -Еще?       Питер улыбается, наблюдает за дрожащим комком с полыхающими глазами, за тонкой линией губ, искусанной, бледно-розовой, почти разорванной.       -Ты зануда.       Хейл давится, отставляя бокал в сторону, и недоуменно упирается взглядом в Стайлза. Тот только накидывает капюшон, прячась в нем, стягивая ткань до самого носа в попытках убежать от недовольства и непонимания.       -Почему?       Стилински фыркает.       -Ты вечно нудишь, что хочешь стать Альфой. Альфа то, Альфа это... «Давайте устроим странный ритуал в Мексике и перебьем кучу людей?» — «Я стану Альфой? Тогда без проблем».       Питер не моргает, и Стайлз торопливо делает глоток, кидая в рот финик. Приторно.       Все внутри жжется.       -Это правда так выглядит?       -Я полагаю, как есть, так и выглядит?- Хейл усмехается.- Зачем тебе вообще понадобилось становиться Альфой? Разве ты недостаточно крут сейчас?       Волк вздрагивает, чуть склоняет голову набок, тени тонут, сливаясь с мрачной жидкостью, обернутой в полупрозрачный хрусталь. Мрак беззвучно плещется, отражая свет от одиноких ламп.       -Если бы я стал им, Дерека, возможно, уже не было.       Стайлз вскидывает голову, заставляя капюшон съехать вниз и растрепать непослушные волосы. Ткань упирается в шею и давит, давит, давит, желая кислород перекрыть. Внутри все застывает — не от холода, от волны сковывающего тепла, накрывающего замерзшее основание и в ответ только боль порождающего.       Питер был идиотом раз решил стать злодеем из-за Дерека, нет, из-за него самого, из-за Стайлза.       Кости трещат, ноют мышцы, смена температур ковыряется в теле десертной вилкой, скользя по нервам острыми зубьями. Сердце бьется судорогой, тревожно, на грани золистого перерождения устало и изнывающе. Плохо.       Стилински выдыхает резко, упираясь лбом в стол, хватаясь пальцами за его края. Он едва различает на своей шее руки и голос, наполненный беспокойством, зовущий его, зовущий лавины с верхушек ледяных гор в его топкий разум.       -Стайлз, что с тобой?       Стайлз улыбается широко, ссохшиеся губы до крови размывая. Он видит горящие синим глаза и чернильную паутину на бледной коже. Питер наклоняется, позволяя дотянуться и схватить себя за воротник, к лицу холодом полыхающему приближая.       -Ты как?       Больно.       -Тепло.       Хейл перестает дышать, всматривается в медовые глаза и видит зов из нежности и отчаяния: поцелуй меня. И Питер послушно касается разорванных губ.

***

      -Ты костлявый.       -Заткнись и смотри молча.       -Почему мы вообще смотрим это?       -Больше ничего, кроме приватной жизни касаток, сейчас не показывают.       -Страдающие от синдрома дружбы крылатые существа по-твоему лучше?       -Перепихоны больших черно-белых рыбок меня точно не интересуют.       Питер затыкается и переводит взгляд с экрана телевизора на человека, разлегшегося на его коленях. Стайлз только в одном свитере и накрытый только одним одеялом упорно пялится на Динь-Динь, окруженную подругами верещащими. Он не слушает, просто смотрит на смену кадров и яркие переливы цветов, тонов, оттенков.       За окном, словно сгоревшие заживо, ветки деревьев и снежная пелена их праха.       -Ты был влюблен в Лидию около десяти лет?       -Это были односторонние отношения, но потом и они закончились.       Стилински отвечает, не задумываясь совершенно. Электрический свет больше не режет глаза, слезы и головную боль вызывая. Теперь он может наблюдать за метанием картинок часами, разглядывая отражения их переливов на темном паркете, текстурой зеркало напоминающим.       -С Дереком случилось так же?       Стайлз хмурится, от телевизора отворачивается, ерзая на бедрах, и в глаза, принявшие темно-синий цвет, упирается.       -Нет,- его голос совсем не дрожит,- там даже этого не было.       Динь-Динь смеется, зная, что долго феи не живут, исчезают в одно касание, не оставляя о себе воспоминаний и могил в спичечных коробках.       -Удивлен, что ты на такого, как я повелся.       -Удивлен, что на тебя никто не повелся раньше.       Стайлз улыбается, руки вокруг талии Питера оборачивая. Чужое тепло пробирается под кожу, неторопливо и тихо забирая крошево ледяное из бежевой ткани. Кровь льется быстрее сквозь прозрачные линии вен, сквозь темнеющие артерии, торопливо и почти безболезненно, негой растекаясь и вечным сном внутри черепной коробки.       -Питер?       -Да?       -Если тебе так интересен перепихон касаток, то перепихон со мной тебя тоже интересует?       Хейл на пару мгновений из реальности выпадает, а затем дергает Стилински в сторону, мрачной тенью повиснув сверху. Он разобрался в составляющих Питера, в аромате его духов, в шафране, портвейне и идиотских идеях, разобрался в его и своих желаниях.       -Только без волчьих штучек, ладно?       -Конечно,- Питер улыбается так, словно впервые перед собой видит солнце,- иначе ты растрескаешься и растаешь.

***

      Небо серое, ртутью закрыло свет, тучами переплело каждый его отголосок, оставляя лишь бледную полутьму. Желтая чуть подрагивающая лампочка фонаря кажется ему деталью, потерять которую он сегодня не смог бы. Беззвучная поступь шагов по кромке луж, ветер цепляющийся зубами за тонкую кожу и шепот ставшего родным голоса. Ничего больше потерять не смог бы.       -Долго ждешь?       -Совсем немного.       Он переполнен не водой, не льдом и даже не пламенем. Глупой наивной радостью, от которой внутри одно лишь спокойствие безмятежное вперемешку с ответным благоговейным чувством.       -Не замерз?       -Все в порядке.       Питер склоняется, касаясь трепетно губ остывших, и Стайлз выдыхает то, что вечность не мог сказать так, чтобы его услышали:       -Я люблю тебя.       Он ощущает боль, отголосками в груди скрипящую, уголками самыми улыбаясь.

Боль, которая не позволила ему умереть.