Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

В первый раз они встретились в тысяча девятьсот семьдесят первом, и Кроули не сразу понял, девица перед ним или парень. Последние лет пять такие штуки вызывали у него очень противоречивые чувства. Вообще-то было отлично, что смертные наконец перестали так сильно запариваться тем, какую одежду напяливать на свое тело в зависимости от разновидности этого тела. Во-первых, Кроули иногда путался, во-вторых, когда не путался – ему все равно было ужасно лень менять тело под одежду. И к тому же те и другие вещи нельзя было носить вместе. Разве что на конные и велосипедные прогулки. А Кроули терпеть не мог ездить на лошадях, и тем более – на велосипедах. В общем, его радовало, что люди перестали так запариваться одеждой и прическами, но совершенно не радовало, что они при этом не перестали запариваться тем, в каком роде ты их называешь, в женском или мужском. И зачем-то страшно обижались, если путаться. Это было что-то выше понимания Кроули, которого замечательно устраивал любой род обращения к нему, если он не использовался во фразах вроде «я сейчас тебя прирежу, тварь», или, тем более, во фразах вроде «изыди, дьявольское отродье». Словом, Кроули предпочитал в таких случаях не обращаться к смертным ни в каком роде, во избежание неприятностей. Вот и сейчас тоже. Парень, или девица, поглядывал, или поглядывала на него молча некоторое время, восседая через один стул за барной стойкой в одном из этих модных заведений, в которых играли модную музыку. И отлично вписывался – или вписывалась – в интерьер всем своим видом. В общем, когда возникла нефиговая опасность, что некто просверлит в демоне дырку своими косыми взглядами, тот наконец решился и сообщил очень приятным и смущенным голосом: – Классная у тебя прическа. – У тебя тоже, – немедля отвесил Кроули встречный комплимент, вполне искренний. У некта были изящно ниспадающие на плечи золотистые локоны, а Кроули всегда нравились локоны, и по нынешней моде наконец-то для отращивания локонов тоже не нужно было менять тело. Но, походив с ними несколько лет, он задолбался и организовал у себя на голове стрижку. Которую, радуясь возможности не париться спер у этой девицы, как бишь ее, подружке того певца с большим-пребольшим ртом, Мика. В общем, стрижка была классная и безусловно модная. Правда, в следующем году Кроули ее сменил. Потому что не хотел, чтобы все думали, будто это он потырил стрижку у своего нового знакомца – когда на деле знакомец потырил стрижку у него. И даже в рыжий цвет, как у Кроули, свои золотистые локоны перекрасил. К этому моменту понять, парень он или девица, стало еще сложнее, так что эти стрижки начали себе делать все подряд. И прикольные шмотки, как у него, носить – те, кто был для этого достаточно незанудным. Вообще-то Кроули обычно радовало встраиваться в самые прикольные и популярные человеческие затеи. Но тут его заело самолюбие: он слишком хорошо помнил, как его прическу проедали заинтересованным взглядом в лондонском музыкальном клубе. И не собирался никому давать повода думать, что все случилось наоборот. Но это было потом, а пока перед ним сидел некто с золотистыми локонами – и Кроули начинал медленно сопоставлять его лицо с парой отличных песен, которые ему очень понравились. Вообще-то слабо сказано «понравились»: Кроули прекрасно знал, что музыка, которую пишет этот тип – из тех, что способны изрядно перетряхнуть не только мозги смертным, но и человеческую историю. У него на такое было чутье, не первую тысячу лет. Наработалось. Эти штуки можно было легко вписывать в рабочие отчеты, хотя на деле они никогда не служили прямо ни добру, ни злу – именно поэтому их и можно было без особых натяжек приписать что к первому, что ко второму. Зависит от подачи. Азирафелю он, по доброте душевной, в свое время несколько для его отчетов отдал, подбив убедительную аргументацию, почему появление сиих чудесных произведений и изобретений исключительно на руку Небесной канцелярии. Но вообще-то вещи вроде таких песен на самом деле служили только одному – изменениям. Так что они нравились Кроули не по работе, а сами по себе. Он обожал изменения и всегда отдавал должное смертным, которые, в отличие от демонов (и от ангелов), умели их совершать. Правда, с тем же успехом они умели уткнуться головой в ведро и не замечать и отбрыкиваться от любых изменений, которые давно назрели и перезрели. Тем ценнее были люди вроде этого, с локонами. Кроули сразу же стало любопытно с ним поболтать – и он несколько увлекся. К шестому коктейлю Кроули успел забыть, что обычно делает вид, будто ничего не читает, потому что это ангел пусть читает, у него целый магазин книжек и они ему нравятся, а Кроули, раз ангел читает, читать не будет – чтобы выгодно отличаться от него в худшую сторону. Словом, после пятой совместно выпитой маргариты Кроули про эту замечательно выстроенную концепцию как-то подзабыл, поэтому теперь они обсуждали отчего-то античную литературу. И Кроули рассказывал, что у Эсхила был на редкость отвратный характер. – С тобой об… щаться куда приятнее, – задушевно сообщил Кроули и косо проскользил по барной стойке немного вперед вместе с бокалом в руке. Что явно говорило о его симпатии: обычно ото всех, кроме Азирафеля, он предпочитал скользить ровно в обратную сторону. Чтобы не лезли слишком. – Вовсе не нужно вот это вот все, ну вот это… чтобы писать и придумывать отличные штуки! Так и знай! Вообще-то Кроули ему эти комплименты на голову вывалил, чтобы он меньше смущался, но тот зачем-то начал смущаться еще сильнее. Как сидящая на первом свидании девица… которой он все-таки не был. Или все-таки был?.. А, без разницы, главное, что человек приятный… – Я бы хотел… как Эсхил, – вздохнув, поделился новый знакомец Кроули. – Не-е-ет, не противным, конечно… но-ва-тор-ским! Сочинить что-то… совсем новое, целиком! Как он придумал трагедии. – Хор-роший план, – кивнул Кроули, сделав большой глоток маргариты, и безапелляционно добавил: – Будешь! У тебя этот… птенциал. – Я тебе верю… почему-то, – ответил будущий новый Эсхил и улыбнулся настолько… ангельски, что Кроули немедля захотелось вылить ему на голову остатки маргариты, потому что это было уж слишком. Приятным смертным категорически воспрещалось быть чересчур похожими на ангела, потому что у Кроули от этого чересчур потолок перекашивало и контакты в голове коротило, особенно после восьми коктейлей. – Зря, – ворчливо отозвался он и улыбнулся максимально зверски. – Не верь никому слишком сильно, дьявол когда-то был ангелом… Давно. Ебнуться можно, как давно… Смертный отчего-то на эту эскападу, которая была призвана его хоть немного напугать, тихо засмеялся, прикрыв ладонью лицо. А Кроули резко нахлобучило приступом экзистенциальной тоски. Потому что на коктейлях он всегда упускал, после какого количества выпитого она начинается. И все время забывал, что упускает. «Восемь маргарит равно полторы бутылки виски», – прилежно вычислил Кроули, без особой, впрочем, надежды вспомнить эти ценные сведения наутро. И уставился на смертного, ожидая объяснений его странной реакции. – С тобой тоже приятно общаться, – ответил тот. «Вот говнюк!» – мрачно подумал Кроули, приготовившись к еще более отвратительному продолжению. Которое, разумеется, не заставило себя ждать. – Ты… кажешься тем, кто умеет втираться в доверие, – сообщил Недоэсхил, подперев кулаком подбородок. – Тогда почему ты пугаешься, когда его вызвал? – Ничего я не пугаюсь, мне положено пугать, а не пугаться, – проворчал Кроули в бокал и допил его залпом, немедля потребовав у бармена еще один. – Я предс…престе… Предупрждаю. Доверие ко мне – хреновая идея. Опасная. – Ну, вполне в моем духе… – пожал плечами этот паршивец и тоже допил жидкость из своего бокала, ярко-малиновую. – Пффф, – ответил Кроули и задумался. Потому что обычно и правда любил втираться в доверие к интересным ему смертным. А тут на него вдруг что-то нашло… возможно, экзистенциальная тоска. Определенно, именно она. – Давай лучше Софокла обсудим.